Свет и Тень

      Праздник подступил вплотную, а мысли были заняты чем угодно, но не предвкушением.       Паэль постарался впихнуть в мою голову историю всей династии, вплоть до деда князя Илаена — так прошло моё утро. Голова после него кружилась.       Учитель магии — Гельман — попытался отыскать во мне магические искры и даже что-то нашёл.       — Вы чувствуете? Чувствуете тепло в груди? — он ликующе улыбнулся.       А я чувствовал только усталость и скуку. Так прошло время до вечера.       А там учитель фехтования — Леор — стал выбивать из меня рассеянность, но вышиб дух. Два тяжёлых удара в наплечники, три тычка в грудь, удар в шлем, от которого зазвенело в ушах… и краски поблекли, чаянья испарились, а в голове остался только вопрос: как побеждают вампиров?       Все говорят, что клинки — продолжение рук. Насквозь пропитанный романтикой взгляд обещал, что стоит только понять это и принять, как мечи сразу станут послушными, как никогда, и сами прыгнут к шее, груди или бедру врага.       Я это никогда по-настоящему не понимал. Разве руки не жалко? На мечи должен сыпаться град ударов.       Но может поэтому вампир метнулся смазанным силуэтом и так легко выбил оружие и толкнул в грудь? Я мог разве что восхищаться его мастерством в те мгновенья, когда падал на мёрзлую землю. От болезненного удара я выронил и второй меч.       Вставать совсем не хотелось. Зачем? Чтобы меня снова избили, как мальчика? Может быть, Гельман прав, что упорствует, и я маг?       — Встать! — Леор явно злился.       Но душу обволакивало невероятное равнодушие. Хорошо же лежать! Земля холодила спину даже сквозь стёганку и кожаную броню, но это было терпимо. А по высокому небу плыли белые перистые облака. Красота! Любовался бы вечно, но помешало острое, серое лицо успокоившегося вампира.       — Ну ридат, ну не смотрите на меня так! — Леор сочувствующе покачал головой и подал мне руку. — Я бьюсь лишь вполсилы. Вы можете меня победить. Призовите эльфийскую ловкость и ударьте меня, наконец!       — Да как же в вас попадёшь? — помощь-то я принял, но меня сильно обидели тон и гримаса. Мне не нужна была жалость. Что угодно, но не она! — В одну секунду ваша рука ещё здесь, в другую — уже у моей шеи!       Леор удивлённо замер… а через мгновенье больно ткнул пальцем в лоб.       — Думать надо, ридат! Не надо видеть. Надо предсказывать!       Ах вот оно что!.. Стыд вспыхнул вместе с щеками. Я отступил, потёр лоб, призадумался и отвернулся к казармам. Про хвалёную интуицию писали и говорили ещё чаще, чем про меч-руку, и восхищался я ею больше, а и вдруг про неё совсем позабыл!       А возле казарм что-то происходило. Два стражника вели какого-то старика, то и дело толкая его, поторапливая. В движениях пленного виделось что-то уж очень знакомое, но я всё никак не мог уловить: что?       — Сдайте мечи! Завтра мечи берём деревянные, и я буду нещадно бить вас, — Леор сам поднял то, что просил, кажется и не взглянув на меня.       А я и хотел извиниться, и никак не мог отвести взгляд от пленника. Что-то неуловимое перетягивало туда всё внимание. Там происходило что-то важное для меня — так вопила душа, но что?       Пленник шёл неуверенно, но постоянно оглядывался. Стражник стоял неудобно — насколько бы в сторону я не отошёл, он загораживал своей головой лицо того, кого вёл. Но что-то и так кричало: ты можешь узнать, ты знаешь его!       А ведь все, за кого я бы переживал, были в Свете… или должны были быть.       Я стал подходить ближе, стараясь быть там, где страж не помешал бы увидеть лицо. Но так получилось, что увидел я спину, а за ней…       Руки. Одну без кисти.              Когда-то давно я и подумать не мог, что калеки бывают не только на книжных страницах. Там писали иногда, что враг отрубал пальцы или что-то попадало великим воинам в глаз, но акцент всегда был на красивых поступках, а не внешних уродствах. Просто я знал, что иногда так бывает, что лекари или враги кому-нибудь что-нибудь отсекают.       Но однажды надо мной, заблудившемся мальчиком, склонился мужчина.       — Малец, что случилось?       А я сразу обратил внимание на него руку и стал смотреть на неё во все глаза. Ей явно не хватало кисти. Вместо нужной части тела — совсем ненужный и малозаметный шрам. Это повергло меня в такой ужас, что до сих пор и не вспомнил, как именно Ламак увёл меня в свой старый домик. Помню только, что плечо сжимали. И что не сказали и слова про то, куда делась другая рука.              Сейчас ему хитро связали обе — по самые локти. Так, чтобы точно не высвободился. Здоровой кистью Ламак то и дело крутил, стараясь держать равновесие.       Но как? Как он здесь оказался?       — Постойте!       Я побежал со всех ног, стараясь при этом выглядеть хоть малость достойно. Боялся выдать волнение. Ламак повернул ко мне голову и… сразу же отвернулся со странной эмоцией на лице. Расстроился?       Он узнал меня? Конечно, узнал. Но что думает? Как это понять по затылку?       — Что это за пленник? — нарочито вальяжно махнул рукой, указывая на Ламака.       Стражники переглянулись. Неужели не скажут? Сердце не билось в эту короткую паузу — от страха замерло, но, к счастью, стражники решили хвастливо ответить:       — Ридат, это жертва на праздник, — небритый стражник неприятно улыбнулся.       Только чем хвастаются?       — Почему именно он?       Я хмурился, держал осанку, но кажется, подчеркнул волнение, а не спрятал. Боль и отчаянье лезли наружу через тон и взгляд.       — Так ридат захотел, — другой стражник — молодой вампир пожал плечами. — Понравился этот старик ему, даже не знаю чем, — он в шутку толкнул Ламака, так, что тот едва не упал на другого стражника. Я чудом не протянул к нему руки.       Если бы протянул, выдал бы, как мне важен мой друг, и Орад бы вцепился в него, как овод в кобылу! Мне нужно спасти Ламака, а не обречь его! Но как?       Попросить дать мне пленного поиграться? Или в слуги его? Без руки слугой точно не станет.       Ничего толкового не шло в голову. А молчал я уже неприлично долго. Пришлось сухо сказать:       — Можете идти.       Постарался-то сухо, а вышло как? Я не знаю. И это неважно — уже ведь случилось. Страшно, конечно, но мне тут многое страшно!              И не пора ли уже перестать так бояться? Не пора ли пощупать Тень во всех её гранях, ввязавшись во что-то сомнительное, смелое, без разрешения? Что, если не жизнь друга, достойно сил?       «Рискни же, Айсириан!» — уговаривал сам себя, возвращаясь в оружейную и снимая броню. Вспомнился рассказ мага о ритуале… и созрела идея.

***

      Я ворвался в библиотеку, одним только движением воздуха принеся в её тишь раздрай. Тишина не исчезла, и светлый мрак не пропал, но что-то неуловимое в атмосфере нарушилось, смешалось, рассеялось как клубы дыма от дуновения ветра.       Паэль сидел за длинным и узким столом и скрипел пером по пергаменту. В левой руке он держал полураскрытый свиток, но читал — старую книгу.       Как он пишет не глядя? Я удивился бы, но в душе бушевало другое.       — Паэль! Мне нужна ваша помощь.       Он и головы не поднял! В любой другой миг я стушевался бы, скромно уселся на стульчик и подождал бы, пока маг закончит, но сейчас — громко придвинул стул и уселся напротив Паэля, бескомпромиссно проигнорировав шёпот совести.       — Есть ли травы, которые мешают терять кровь? Как долго они действуют, как много их можно выпить и где достать?       Внимания я точно добился. Паэль поднял заинтересованный взгляд.       — Конечно есть. Действуют… самое долгое, что есть — до суток. Смотря сколько выпить, конечно, — Паэль подался вперёд. Он опирался на локти, смотрел мне в глаза не мигая и, видимо, не находил там хорошего. — Кто ранен, ридат?       — Ещё никто, — сиплый шёпот выходил свистящим и неразборчивым, но громче я не мог, боялся, что подслушают. — Жертва на праздник — мой друг.       Паэль выдохнул и откинулся на спинку стула, отбросив перо. Он явно задумался. Но ненадолго.       — Риск велик. Он вам нужен?       — Нужен, — и не важно было, риск или друг, ведь и то, и другое.       — Я могу помочь с зельем, но как пронести…       — Я найду.       — Знаешь… — Паэль резко опустил голову и снова стал искать что-то в душе пронзительным взглядом. — Если всё получится, только в этом случае расскажи историю князю. Ему будет интересно.       Что интересно? Причём тут сейчас князь? Всё это — лишнее, а важно, когда будет готово зелье.       Я подчеркнул нетерпение, приподняв брови. Паэль меня не понял. Пришлось говорить:       — Празднества вечером? Пожалуйста, зелье нужно с утра. Оно будет?       — Я как закончу здесь, принесу его вам в покои, — сообразил Паэль и улыбнулся чуть облегчённо. Он нашёл взглядом перо на столе, но не взяв его снова в руки, вдруг замер. — Кстати, — он повернулся ко мне словно бы нарочито задорно, — ты уже понял, что маги крови в свободное время — лекари? Мы можем вылечить без малого всё, при желании.       — Не знал.       Почему он себя так ведёт? Словно я и не задумал обмануть богов и князя. Словно бы не подставляю, рискуя быть пойманным и… может, Паэль знает, что за такое не наказывают? А может быть, просто верит в меня?..

***

      Библиотека не могла дать мне нужных знаний. Уйдя от Паэля, я направился к казармам — там я наверняка смог бы найти Леора. Да, он сегодня зол на меня, но других воинов я не знаю, а просить просто так…       Подозрительно? А что из моих действий не таково? Я прослыл безнадёжным алоком, ребёнком, который первый раз видит мир. Что, если на этом сыграть?       Страх устал быть страхом, и стал простым беспокойством, и его я загнал куда бы подальше, замерев у казарм. Большинству стражников до меня не было дела, но некоторые уже косились: кто-то встревоженно, кто-то с любопытством. Все в одинаковой чёрной форме… отличают ли командиры своих солдат от остальных?       Но это я отвлёкся из-за трусости и волнения. Ну же, Айсириан, разве герои ведут себя так?       — Извините… — я сразу начал с того, что у тёмных звучит непростительной глупостью. Кажется, сработало: страж, к которому я подошёл, усмехнулся и потёр подбородок.       — Снова тёмного дня, ридат!       …И всё-таки, как командиры узнают своих воинов? Человека с щетиной я узнал только вблизи. Повезло или нет? Он догадался, чего я хочу или насмехается просто так?       — Мне не дают покоя подробности выбора жертвы на ритуал. Её всегда выбирает ридат?       Начал издалека, конечно. И понял страж игру или нет, он всё так же насмешливо тёр подбородок: на лице ничего не изменилось, кроме положения обветренных губ:       — Почему вы это спрашиваете у меня?..       Конечно, правильный и логичней было бы у Паэля! А я не подумал… и соврал так, как пришло в голову первым.       — Маг благороднейшего искусства этого не знает точно. Он же лекарь вне боя, зачем ему тонкости воинской жизни?       Вот теперь эмоция стражника изменилась. Ответ его, кажется, удовлетворил, но не потому ли, что к нему трудно придраться? Или как тот, который правдив?       — Её выбирает тот, кого назначил князь. Иногда это жрец, в этот раз — старший ридат.       — А… почему из преступников? Потому что их не жаль?       — Думаю, так, — страж совсем растерял насмешливость. А задумчивость не красила его вытянутое скуластое лицо. — Так просто повелось… слышал, что четыре года назад жертва была честная девушка, и пошла на такое сама.       — А почему пленного перевели во дворец?       — Чтоб ближе был и не самоубился… ну и не сбежал чтобы тоже, — вот теперь зло-снисходительная улыбка вернулась. О чём он думает? О том, что я собрался устроить побег?       — Тюрьма под казармами? — я окинул взглядом здание. Оно напоминало ящик, в котором возили фрукты или хранили бутыли: небольшое и неказистое. — Там хватает мест?       — Она обычно пустует, — страж поскрёб щетину, оглянувшись на здание. — Там есть девять камер, и ещё две — совсем маленькие, без решёток, с цельной дверью…       — А кого туда садят?       Хоть бы не понял, что вопрос завуалированный! Там ли Ламак?       — Тех, кого князь лично прикажет. А остальных — в обычные. Там решётки, цепи есть, плотные: свисают с потолка. Это всё чтобы жертва голову от отчаянья о камни не разбила или вены себе не выгрызла… говорят, было такое один раз, с другим светлым.       Страж передёрнул плечами, видимо, вообразив. Вот — шанс! Он в эмоциях, он забылся, и я должен выбить его из колеи окончательно, разболтать, выведать…       — А жертва светлая?       На меня посмотрели растерянно.       — Удивлюсь, если нет. Я сам светлых, кроме вас, и не видел… — вздохнул страж. — Но взгляд на тёмных совсем не похож, очень уж честный и прямой.       — Но он брюнет! У него в сединах пряди чёрные. Это… ужасно нетипично для светлых.       — Нет. У него тёмно-рыжие волоски, — уверенно сказал страж. — Он наверняка светлый.       — Да бросьте! — для убедительности я и рукой махнул. — У него чёрный есть в сединах. И… мне показалось, разрез глаз ещё как у вампиров. Он не светлый.       — Может быть, — страж снова потёр подбородок. — Для луны разницы нет.       Ох не то я хотел, ох не то! Поспорили бы, разбили пари, разрешили его бы, сходив к пленнику вместе… Но для виду пришлось согласиться.       — И правда. А… его к месту ритуала поведёте снова вы?       — Мы, не мы, но стражи.       — Кто к нам пришёл! — неожиданно подошёл совсем незнакомый мне страж. Он пошатывался и благоухал перегаром.— Ридат Айсириан! Вы как чувствовали, что мы собирались тесной компанией поддерживать бедных часовых.       Я никогда не противился пьяницам, но… разве стражникам можно пить? Через первое удивление вдруг прорезалась радость: ведь этот стражник — отличный шанс что-то выведать!       — А устав не запрещает… хм… веселиться? — я знал, что запрещает, но лелеял надежду всё-таки влиться, и лишь не хотел сделать это слишком легко.       — Запрещает. Но товарищей не сдают ни князю, ни командиру, — поддатый страж подмигнул, страж с щетиной ушёл, покачав головой, а я понадеялся, что получится в этот вечер хоть что-то.              Но ничего не вышло. На лавках в проходе от лестницы в запертый плотной дверью подвал сидели уже десять стражников: двое не пили, ведь в карауле вроде как, а остальные пили за них, за нелёгкую службу, за князя, за мои успехи в фехтовании и надежду на то, что следующим князем, наконец-то, будет не маг. Поговорили о празднике, немного о женщинах (мне пообещали помочь найти самую лучшую), немного о том, какие напитки есть и у светлых.       Я всё рассказал, что знал или слышал, а нужного не добился. Подогретая хмелем обида щипала до слёз. Я сидел так близко к Ламаку, но на деле — не приблизился к нему и на шаг.       — Гляжу вам, ридат, надо бы уже уходить, — я почувствовал, как на плечо тяжело легла чья-то рука.       Может угрюмость моя подтолкнула к такому суждению, то ли слёзы в глазах, но я был благодарен этому… человеку, как разглядел.       — Пора… Спокойной всем ночи! — я встал и слегка пошатнулся. Залитый пьяным маревом мир не казался таким уж родным, и тело не так хорошо слушалось. Сквозь незнакомую пелену донеслись возмущения:       — Э-э-э!       — Ридат!.. — стражники укоризненно качали головами.       — Пожелать чего-то спокойного — однозначно накликать неприятности, — объяснил трезвый страж.       Вот возьму и устрою вовсе не спокойное дежурство! Все заснут! Если Паэль поможет мне с травами. Не просто так когда-то давно в замке Света я думал о том, как усыпить целый город.       — Не знал…       Сунув руки в карманы, бесцеремонно развернувшись на каблуках, я пошёл улыбаться куда-то подальше от тех, кому и готовил пакость.

***

      Паэль очень громко смеялся. Грубый хохот гулял между стенами замка. Уж не думал, что в мой план где-то закрался очень уж очевидный изъян.       — Ну пьян я! — вышло чуть нараспев от обиды и состояния. — Не надо смеяться, скажите, что где не так!       — Да понял я, что ты пьян, — Паэль поймал меня за руку и прижал к стене. — Не сбегай, — я дёрнулся. Но маг хорошо держал! И продолжал говорить.       — План неплох, хотя дерзок. Знаешь же, как выглядит сердечница в сушёном виде?       — Порошок или травка бурая… с очень сладким таким запахом, душистая трава, — которую я мог не учуять, судя по тому, что непроизвольно шмыгнул. — А ещё — веточка бурой травы, с круглыми листиками.       — Ласия, наша начинающая травница, засыпает в хранилище и не закрывает его, конечно. Пусть твоя выходка будет её уроком. В остальном… я не слышал, что ты сказал, — Паэль посмотрел в упор.       А я не понял. Захотел повторить, но Паэль приложил палец к моим губам.       — Вы пьяны. Идёмте в покои, — он настойчиво потащил меня, куда надо.       — Я сам дойду!..              Трезвый Паэль соображал лучше меня пьяного. Я шумел, упирался всю дорогу, а он всё-таки затащил меня в мои же покои и показал, где зелье от ран.       Я так долго лежал, рассматривал блестящую в полутьме банку и думал, а хорош ли план, коли друг так грубо ему мешает, что… протрезвел и всё понял.       Спасибо, Паэль! Теперь замок уверен, что я пьяный и сплю.              Но когда темнота плотно укутала замок, я побрёл по пустому коридору. Лунный свет пробивался через узкие окна не хуже солнечного. Вместе с редкими факелами он давал такой мрак, что и скрыться в нём можно, и заплутать не получится.       Путь к хранилищу был коротким — оно было рядом с комнаткой Паэля и других лекарей, то есть недалеко от моей. Через приоткрытую дверь лился жёлтый свет, неровно, покачиваясь. Так горела толстая свеча, которая опасно замершая возле бумаг и брюнетки, которая уснула на столе.       Наверное, она не была эльфийкой — уши смогли спрятаться в тёмных кудрях, но рука, рядом с которой валялось перо, выглядела тонкой, хрупкой. На миг мне стало жаль девушку, которую накажут за беспечность и такой крепкий сон, но… Выбирая между незнакомкой и другом, я выбрал друга.       Все травы были подписаны. Не знаю, так ли уж долго я рассматривал неразборчивые загогулины, пока наконец на третьей сверху полке не увидел «сердечницу». Над этой надписью лежали бурые, небольшие мешочки с лохматыми тесёмками. Взяв один из них в руку, я слегка сжал его. Сухой. Хорошо сгорит. Нахватав за верёвочки почти все мешочки, я оглянулся, чтобы найти другую траву, название которой не запомнил. Но как я когда-то читал, её не хранят в мешках и шкатулках, а сушат толстыми пучками. Под потолком я их и нашёл.       Осталось лишь отщипнуть пару веточек… как это делают лекари? Как находят основание? Может быть, веточки сливаются в один мутный веник только из-за темноты? Не знаю. Но пришлось дёрнуть…       И вся верёвка заколыхалась с громким шелестом остальных трав. Вышло опасно и громко!       Замерев, втянув голову в плечи, я повернулся к девушке. Она не проснулась. Или лишь притворяется, так красиво лёжа на столе и усыпляя мою бдительность — бдительность романтичного юноши?       Медлить не стоило. Сжав крепче верёвочки, постаравшись не сломать сухую траву в правой руке, я осторожно взял свечу и поспешил прочь, на тёмную улицу, ближе к казармам. Там не спали, конечно. Но это было лишь временным…       Рильтад лежал в чаше холмов, а тёмный замок был чашей сам по себе. Единственное, чего я боялся — что запах почувствуют и что-нибудь сделают, или что меня заметят… но разве узнают? Но без риска не бывает победы.       Разложив мешочки в небольшое гнездо на мёрзлой земле, я очень криво поставил свечу. Вот-вот пламя от фитиля должно было перепрыгнуть на мешковину, с неё — на сухую траву. Так я надеялся.       Зажевав один бурый лист, я поспешил к стенке и стал ждать, прячась в тени, которая была тем гуще, чем ближе к ней был свет от окон. Холод стены заставлял по спине бегать мурашки. Тягостное ожидание — сходить с ума. Тихие голоса стражей — забиваться поглубже в тень, липнуть ещё ближе к стене рядом с окном и… молить солнце о помощи.       Наконец до меня дошёл сладкий дымок. И чем дальше, тем сильней становился приторный запах, тем больше он душил, тем больше смешивались сонливость и бодрость. Я соображал и много, и мало. Я пялился на всё вокруг и не мог сделать взгляд проще. Сердце билось быстро и глухо, движения потеряли всякую ловкость, а мир вокруг словно бы отдалился.       Стало ещё тише, чем было.       До головокружения глубоко вдохнув, я побрёл к двери. Если вдруг что — скажу: был я тут, и потерял вещь, которая слишком ценна для меня, чтобы откладывать поиски.       Но всё обошлось. Один страж, засыпая, съехал по стенке. Второй заснул на лавке, и всё так сильно пропахло сладким, что… путь к темницам освободился надёжно.

***

      Ключи я снял с того стражника, который заснул на полу. Первым делом нужно было отпереть плотную дверь, благодаря которой дым ещё не пробрался под землю.       Отворив её, я взял факел у входа и быстро спустился в сырой и тёмный подвал.       Как Ламак тут сидит без света? Я и близко не представлял, откуда сюда приходит воздух. Может статься, что и ниоткуда, и пленные задыхаются, ожидая приход стражи с открытыми дверьми, как чуда.       Пустые клетки и цепи, свисающие с потолка, навевали жуткие мысли. Зачем их построили, если они пустуют? Значит, иногда полнятся? Или это отец князя Илаена тут развлекался с пленными? Должен же он что-то делать, чтобы нынешний князь так злился, когда про него думал?       — Ламак? Лама-ак?.. — я позвал тихо. Тихо мне и ответили.       — А ты гадёныш, Айсириан!       Слова и горечь в его глухом тоне — что пощёчина. А обидней всего неясность: почему же гадёныш? Что я сделал? Мне показалось на миг, что я и правда серьёзно нашкодивший мальчик, которого сейчас будут розгой бить по рукам.       — Я не предавал Свет, — голос дрогнул. Взялся за горло… сипота. Ламак ничего про неё не сказал.       Когда я подошёл к его камере, увидел, что тот не может и сесть, что он висит на цепях, безвольно согнув колени. Если бы встал — мог бы дать небольшой отдых рукам. Но пока отдыхали ноги.       Свет факела тускло играл в металле и рассеивался на камнях. Пришлось положить его, чтобы подобрать ключ. Подобрал быстро — всего-то второй.       — Что ты тогда тут делаешь? За что носишь такие одежды?       — Я сын князя.       Я это сказал? Вслух. Признал это… что же. И правда привык.       — Врёшь.       — Когда увидишь самого князя — поймёшь, что нет, — поворачивая ключ, я слегка покачал головой. Так вот почему Ламак так со мной?.. Он подумал, что я разгласил что-то важное. И я мог, но молчал. А князь и не просил… что удивительно.       Но эта мысль — лишь миг. А вечность — друг, который висел на цепях и на чьё лицо спадали белые, с редкими вкраплениями рыжего волосы. Ламак осунулся и посерел, став так сильно похожим на тёмных… и как же в нём разглядели светлого? Как Орад вообще не побрезговал указывать на пленного в таких грязных обносках?       Ламак молча сверлил меня взглядом, а я не мог отвернуться. Я хотел.       Комок у горла и не думал рассасываться. Гадёныш… ты гадёныш, Айсириан, потому что боишься, думаешь, что если просто так отпустить — всё равно найдут и убьют.       — Я не могу тебя отпустить. Тебя вся равно найдут. Но если ты выживешь после ритуала…       — Какого ритуала? — Ламак качнулся на цепях. Наконец-то в его взгляде я увидел испуг. Хотя это не лучше, чем недоверие.       — Завтра — лунный день. Тёмные приносят жертву душе дракона, на чьём трупе мы живём.       — Знаю, — отрезал Ламак. — Но что на нём будут делать?       Я вспомнил картинки. Сглотнул. Всё же опустил взгляд на склянку, которую достал из кармана, и вынул тугую пробку.       — Резать вены. Выпей, — я поднёс зелье к губам и глубоко вздохнул. Сладкий запах начал проникать и сюда…       Ламак послушно сделал с десяток больших глотков, и лишь потом спросил:       — Что это за дрянь?       — Зелье помогает сворачиваться крови. Если ты выживешь… если крови не вытечет завтра вечером слишком много, то ты станешь жрецом.       В этом была вся задумка. Довериться случаю. Помочь случаю и вывести Ламака туда, где он сможет выжить. А там… наверное, получится и сбежать.       Но сам Ламак не понял ничего: замер и скривился так, словно хочет выплюнуть зелье обратно.       — А я понадеялся, что ты принёс яд, — бросил он и зло усмехнулся. Я сжал склянку. — Думаешь, унижения хуже смерти? Ты думаешь, я и правда стану сам проводить эти мерзостные ритуалы! — Ламак крикнул, встав на ноги и подавшись вперёд.       Я отшатнулся, выронив баночку. Она, громко звякнув, разбилась. Как и разбились мои чаянья спасти друга.       Ламак… я думал, он проще. «Сегодня живу, а завтра будет видно!», — так он всегда говорил, когда я спрашивал о проблемах. Почему здесь не так? Почему до слёз обидно и пакостно на душе?       — Как ты вообще сюда попал? — вместо оправданий спросил то, что важно.       — Я тебя искал, — Ламак снова выпрямился и опять усмехнулся. — В захваченном городке узнал, что тебя знатный господин увёз в столицу. Думал, прислуга ты… а ты…       Он покачал головой и отвернулся к голой стене, а я расплакался. Уже не так важно, Ламак украл или просто не понравился какому-нибудь стражнику или вельможе! Угасло и любопытство: как очевидно светлый человек узнал, куда меня дели, у жителей Тени? Повезло, наверное, так.       Но не повезло с другом. Я не понимал, почему же Ламак не хочет пережить ритуал. Голос дрожал от слёз, обиды и боли.       — Сегодня и завтра — живёшь. А там посмотришь. Не так ты говорил? Нельзя ли так пожить некое время жрецом, чтобы потом сбежать или уйти?       — Нельзя, — сухо отрезал друг. — Ты стал тёмным, Айсириан, коли перестал понимать, что жизнь не нужна нам любой ценой.              Я и выиграл, и проиграл.       Вытерев слёзы, пнув осколки в тёмный угол и оставив Ламака стоять в камере, я всё запер и вышел из темницы. Положил ключи обратно в карман спящему стражу и убежал, когда тот всхрапнул.       Сладкий запах уже оседал. Зачем это всё было нужно? Ради этого я подставлял… как её? Травницу.       Почему я жалею об этом, коли стал тёмным? Почему я и правда забыл, что жить по законам Тени для светлого гадко?       Отрава брала своё, а бурая веточка упала на пол ещё во дворе. Добрался обратно, уже никого не таясь. Внутри замка вряд ли заснули те, кто не спал, но стало уже всё равно. И всё равно никого я не встретил, а если за мной наблюдали…       Сегодня — живу. А дальше — посмотрим.