Альтернативная "Бригада". Часть третья. Холодный июль

      — Я уверен, — огромный черный джип ювелирно проходил превратившийся после очередного ливня в бурлящий порог ручеек, Шмидт умудрялся думать и следить за дорогой одновременно, — готов поспорить на что угодно, что ваши водолазы ничего не найдут. Ни в озере, ни у фермы.       Подскакивая на очередной кочке, Сомович, смотря в окно, лишь молча кивал. События последних часов плюс рассказ брата тоже склоняли его к выводу, что пустая лодка с вещами — чистой воды попытка сбить их с толку и заставить повернуть совсем не в тот затон. И ведь, если честно признаться, не расскажи Лёха историю пятерых на фото и шестого за кадром, он сам даже и не подумал бы, что за попыткой неприметного наладчика оборудования помочь попавшему в непростую ситуацию Игнатьичу скрывается тщательно продуманная месть.       — Допустим, ты прав, — Сомович повернулся к брату, — и Максим неспроста оказался с ними в одной лодке. Но почему ты тогда так уверен, что они еще живы?       Почти сразу же после опознания на телефоне призрака из прошлого, не успел Лёха даже снова завести мотор, как пришло еще одно сообщение, открывая которое, Сомович на всякий случай покрепче взялся за ручку двери. Но брат, скользнув взглядом по экрану, лишь прошептал: «Сука…» и начал вспоминать. За то время, что они добирались до дачного кооператива, Лёха рассказал ему историю четырех друзей, волею судьбы и времени вынужденных влиться в бурлящий поток 90-х. Игорь в те годы учился в меде в Новосибирске, куда отца-военного отправили служить, и до них долетали лишь редкие письма от оставшегося в Москве Лёхи да телефонные звонки раз в месяц, ответить на которые они всей семьей спешили на телефонную станцию, приходя заранее, чтобы не опоздать. Поэтому о роде занятий брата Игорь почти ничего не знал, обретя его вновь уже в двухтысячных, когда принял предложение возглавить главный кардиологический пансионат страны и перебрался в первопрестольную. Где почему-то не удивился протянутой братом корочке командира спецподразделения ФСКН «Гром». Больше они с братом не разлучались. Лёха регулярно навещал его и тем удивительнее было, что за последние полгода, которые Максим работал в пансионате, тот ни разу не столкнулся с ним. Иначе бы узнал и, кто знает… может, и не было бы нынешней ситуации…       — Если бы он хотел их, а я все больше склоняюсь, что, скорее, Витю, убить, — Лёха наконец вырулил на ровную дорогу, — не стал бы разыгрывать столь сложную комбинацию. Следить столько времени... Я думаю, он в первый же день увидел ребят, не так много у тебя пациентов, да и непростые все, приметные, выжидать благоприятный момент, готовиться… Чтобы просто вывести куда-нибудь и убить? Нет… У Карельского к Вите какие-то старые счеты.       — В этом месте поймы, — Сомович покачал головой, — полно небольших островков и непроходимых чащоб, чтобы спрятаться на время и творить, что хочешь. Иголку в стоге сена проще найти.       — Поэтому чем раньше мы начнем, тем больше шансов найти Витю и Олю живыми.       Кроме всего прочего, Шмидт поведал брату как о характерах самих ребят и Карельского, так и о их взаимоотношениях. Вспоминая дела давно минувших дней, он признавал, что еще тогда «сам в себе» Макс вызывал у него если не подозрения, то настороженность. А потому, когда Белов, став депутатом, поставил всех перед выбором: стать законопослушными или пойти своим путем, нисколько не удивился «увольнению» Карельского. И, пожалуй, единственный раз за всю свою жизнь допустил ошибку, потеряв того из поля зрения. Ведь орала же чуйка, надо было докопаться до конца. Но ветер перемен опьянил голову, закрутив разум в круговороте новых реалий. И даже после мирного его расставания с Сашей и уходе в ФСКН Шмидт не вспомнил о старом «коллеге», напрочь покинувшем его мысли на долгие годы. Ровно до этой ночи. Память, она как сейф — часто забываешь, что там есть, но хранится надежно и обнаруживается порой крайне неожиданно.       — Ты правда в это веришь? — не до конца понятный оптимизм брата вселял в Сомовича надежду даже при том, что Лёха рассказал о Максиме и возможных претензиях того к Пчёлкину.       — Учитывая, сколько он ждал свой «звездный час», — на горизонте, озаряемом желто-оранжевым колесом восходящего солнца показались очертания пансионата, и Шмидт прибавил скорость, — он будет смаковать месть, как вошедший во вкус маньяк, испытывающий от мучений жертвы больше удовольствия, чем от просто факта убийства. И лишь когда его взращенная годами обида получит удовлетворение, он сыграет финальный аккорд. А, поскольку мы не знаем, сколько этот Шекспир недоделанный прописал актов своей пьесы, следует поспешить.       Потянувшись за телефоном, чтобы предупредить вышестоящее начальство, что их мечта увидеть его в списке отпускников наконец-то сбылась, Шмидт на доли секунды потерял контроль над дорогой, к которому его вернул резкий звон спугнувшего с веток еще дремавших ворон клаксона и визг тормозов. Его собственных и едва не сыгравшего с ним в домино «Форда». Когда тот, прочертив шинами вираж, остановился, Шмидт невольно улыбнулся, увидев немалым усилиями сдерживаемого молодой женщиной водителя.       — Котэ, отпусти меня! И так времени в обрез, еще не хватало под колеса слепым идиотам попасться! Накупят прав, а ездить…       — Так вместе же покупали, — на глазах изумленного брата Шмидт, ускоряя шаг, направился к замершему у машины мужчине, остановившись напротив, покачал головой. — Как щас помню, почти пятерик за каждого отвалили, чтобы экстерном курс пройти и экзамены сдать. Невиданная роскошь по тем временам.       — Таганский… постовой…       — Больше всех инструктор к нам с вами почему-то придирался… Помните, — протянул руку Шмидт, — Александр Николаевич…       Ошалевший Белов, без тени сомнений узнавший в протянутой руке ту самую, что не единожды выручала их с ребятами много лет назад, тряхнул головой и вдруг порывисто обнял бывшего начальника охраны.       — Мир, я слышал, тесен, но в совпадения не верил никогда, — дав себе на порыв несколько секунд, Белов снова вернулся в очередной раз взорвавшуюся бедой реальность, что сорвала стоп-кран скорого поезда «Ласточка», следовавшего маршрутом Москва-Нижний Новгород, когда телефон на матерном Косовском сообщил, что Пчёл и Ольга пропали во время прогулке на лодке.       — Я тоже, — не тратя драгоценное время, Шмидт кивнул в сторону пансионата и побежал к машине.       Поняв, что тому что-то известно и решив, что удивляться будет потом, Белов вернулся за руль и поспешил нагнать резко стартовавший джип. Стремительно восходящее солнце, несмотря на пять утра, все тревожнее дрожало в мареве над горизонтом, обещая непростой день. ***       Яркий луч издевательски заигрывал с ресницами, скользил по векам, своей игривостью соответствуя ситуации примерно так же, как занимаемое положение — комфортному сну. Первое, что почувствовала Ольга, едва проснувшись, нудная, гудящая боль в затекших руках, все так же стянутых ее же поясом. Но стоило ей открыть глаза, как та тут же отошла на второй план, потому что скользнувший по комнате взгляд уловил не только отсутствие Карельского, но и пустую лавку.        «Витя… Витя?!»       В горле резко встал ком от одной только мысли, что пока она спала, ей самым непонятным образом умудрившаяся уснуть, произошло что-то непоправимое и… Готовые хлынуть из глаз слезы замерли в уголках, сорвавшись первыми капельками соленой росы, едва за стоящим посреди комнаты широким столбом Ольга рассмотрела лежащего на полу человека, точнее, пятку босой ноги.       Витя лежал так, что она видела лишь эту пятку да опухшее красное месиво, в котором по обручальному кольцу на фиолетово-багровом пальце с трудом опознала его правую руку. Господи… Что случилось, пока она спала?! Все попытки Ольги сдвинуться, чтобы хотя бы получше видеть Витю, закончились почти ничем, лишь еще больше усилив накатившую от увиденного тошноту, когда она рассмотрела его лежащую лицом в пол неподвижную голову и такую же левую руку. Вырвавшийся из горла полухрип-полустон, в котором она сама с трудом расслышала: «Витя…», с его стороны остался без ответа. А вот со стороны колыхнувшейся занавески прозвучало то, что заставило Ольгу лишь шокировано покачать головой. Хотя, после всего, что с ними уже произошло, после того, что вчера Карельский сотворил с Витей, ей казалось, что шокировать ее уже почти невозможно. Но для бывшего водителя ее первого мужа, как оказалось, нет ничего невозможного.       — Доброе, утро, Оленька, — замерев в дверном проеме, улыбнулся Карельский. Подойдя к Ольге, присел на лежащие около печки несколько ссохшихся поленьев. — Живой он, живой, — усмехнулся, глядя на бесчувственного Витю на полу, даже не повернув голову на брошенный в него Ольгой испепеляющий взгляд. — Так, поболтали немного ночью. Бессонница, давно не виделись. Дай, думаю, устроим мальчишник, вспомним былое… Не чужие поди, — вдруг резко повернув к ней голову, Макс смотрел в глаза, явно испытывая удовольствие и наслаждение от ее боли и страха, не за себя, за Пчёлкина.       — Какая змея тебя укусила? — покачала головой Ольга. — Ты же не был таким.       — А ты знала, каким я был? — вдруг рассмеялся Карельский. И было в его смехе что-то маниакально-жуткое, отчего у Ольги все похолодело внутри, и она поняла, что на здравомыслие и чувство меры с его стороны им с Витей не стоит даже надеяться. Замолчав так же неожиданно, как и начал, Макс вдруг резко наклонился к Ольге и, схватив ее за волосы, притянул к себе, чем вызвал в оставшихся связанными руках пронзившую их резкую боль, что, заставив ее зубы заскрипеть, медленно и обжигающе растеклась по мышцам. — Что ты?! Вы?! Вообще знали обо мне? Неприметный шоферишка, собачка на посылках, преданный пес, за снисходительную подачку со стола всегда готов был услужить! Так, что ли, а? Забыла?! Забыла, как твой первый муж, первый парень на Яузе, Сашка Белов бросал на накрахмаленную скатерть «Праги» пятихарик, чтобы я поскорее увез тебя домой, а он мог бы дальше трахать свою очередную подстилку?! Я пытался тебя отвлечь, жалел, а ты лишь глотала свои паршивые слезы и бормотала, что он образумится, вернется. Даже интересно, кто кого в итоге вышвырнул? А, может, вспомнишь, — оттолкнув ее так, что плечо прочертило печную стену, оставив ярко выраженный след и на ней, и на плече, Карельский вскочил и, подойдя к Вите, ногой, словно бревно небрежно перевернул его на спину, — как твой нынешний муженек самодовольно хвастался, что перехватил крупную сделку, натравив конкурирующие с ним стороны друг на друга?! А то, что из-за этого я чуть с половиной лица не распрощался, его тогда мало волновало! Главное, Витя Пчёлкин на коне! И насрать, кого этот конь копытом огрел! И не надо, — еще больше расходясь от все расширяющихся от ужаса ее глаз, продолжал Карельский, явно не замечая, что придавленный ногой в грудь к полу Витя начинает приходить в себя, — мне трепать про реалии времени и правила стаи. Друг за друга они глотку рвали, а остальных и на мясо можно, если выгода от того есть! Так вот за все приходится отвечать! Я двадцать с лишним лет ждал! Из твоего Витеньки отличный фарш получится!       — Ты псих, — какими бы ни были искренними испытанные им тогда чувства, Ольга не могла понять, как можно озвереть настолько, чтобы похитить, пытать и целенаправленно доводить до смерти. — Ни Саша, ни Витя, по крайней мере, не клялись тебе в преданности, чтобы потом всадить в спину нож. А отвечать за то, что твой истинный хозяин остался недоволен твоей работой, это, конечно, высшая справедливость. Ты обвиняешь их в использовании тебя, полностью игнорируя тот факт, что изначально первым предал их. Как последний трус, прикрываешь свою сущность шакала, свое подвластие другому вожаку громкими словами. У тебя был шанс, но тебе оказалось проще лелеять свою трусость годами, подпитывая надуманными обидами, чем еще тогда оторваться от гнетущей власти. Думаешь, сильный? Одолел? Легко быть хозяином положения, прикрываясь женской юбкой и только так заставляя подчиняться своей воле и выполнять свои больные фантазии?       — Что-то ты разговорилась… — желваки на лице Карельского давно ходили ходуном, но он не прерывал Ольгу, словно вулкан, копил внутри пар, чтобы, дождавшись момента, его выплеснуть. А ее вдруг загоревшиеся непокорностью глаза взбесили его чуть ли не больше молчания Пчёлкина прошлой ночью, за которую тот издал один-единственный звук — звук падения тела на пол, когда боль просто выключила его сознание. — Так мне не в лом использовать твою юбку и по прямому назначению. Пока твой благоверный отдыхает…       И, плотоядно усмехнувшись, Карельский сделал шаг в сторону Ольги, вынудив ее сердце учащенно забиться, а ноги напрячься, готовясь дать отпор. Столько, сколько сможет. Но после первого шага она увидела не последовавший за ним второй, а то, как Макс резко замер, словно наткнулся на прозрачное стекло, которое от давления на него резко треснуло, и он рухнул на плохо отшлифованные, с сотнями мелких заноз досеи пола, подняв вокруг себя столб пыли. Но и сквозь него Ольга, вздрогнув, разглядела, как приподнялся на полу Витя, убрав прервавшую путь Карельского ногу, не найдя сил подняться и настигнуть того, сжав зубы, схватил с пола перекошенную колченогую табуретку с тремя разной длины ножками и запустил ее в голову пытающегося сориентироваться Карельского. Но перенесшие неизвестные ей ночью муки руки плохо слушались его, табурет преодолел едва ли половину расстояния между ними, от удара о пол окончательно рассыпавшись в труху.       Все, что Витя смог, это попытаться увернуться, когда Карельский, поднявшись с пола, повернул к нему горящие ненавистью глаза и, схватив самый большой из обломков, стал приближаться, полностью уверенный в том, что Пчёлкин никуда не денется. Да и куда он мог деться из захлопнувшейся клетки. Не обращая внимания на истошный Ольгин крик, Карельский обрушил на голову едва успевшего прикрыть глаза Вити зияющий острыми сколами деревянный обрубок. Прижав его коленом в живот к полу, Макс вывернул руки Вити за голову так, что тот лишь прохрипел что-то нечленораздельное, крик застрял где-то в глубине горла.       — Типа защитник, да?! — прочертив деревяшкой по Витиной щеке, отчего запах крови достиг даже Ольги, Карельский явно испытывал удовлетворение от собственного превосходящего положения и так давно лелеемого им чувства власти над тем, кому когда-то сам вынужден был молча подчиняться. — Да, если я захочу, ты ничего не сможешь сделать! Только скрипеть зубами да руки выворачивать от беспомощности, пока я буду иметь ее у тебя на глазах! Только мне это не нужно. Она здесь как рычажок, что заставляет тебя, словно марионетку, делать все, что я скажу.       — Ты прав, — тяжело дыша, Витя посмотрел прямо в бешеные глаза Карельского, — делал и буду делать. И захлебнись ты в своих собачьих слюнях удовольствия, наслаждайся, меня это мало волнует. Но, даже зная, что мы с ней оба умрем, я до последнего вздоха буду делать все, чтобы это была единственная боль, что ты ей причинишь.       — Я смотрю, отдых плохо действует на вас обоих! Разговорчивые слишком стали. Хочешь поговорить? Так вернемся тогда к нашему невинному развлечению. Первую загадку, — резко отпустив Пчёлкина, Карельский встал на ноги, с высоты пусть даже осознаваемого лишь им самим мнимого превосходства все равно смотря на Витю сверху вниз, — ты не отгадал. Посмотрим, как справишься со второй. Вставай! На ноги, я сказал! — глаза переквалифицировавшегося в палачи бывшего шофера медленно поднимались по мере того, как поднимался с пола Витя. Ольга чувствовала, каких усилий стоит ему каждое движение, но на лице не дрогнул ни один мускул, а глаза спокойно и уверенно смотрели на Макса. — Я так понимаю, последний раз вы ели вчера утром. Скатерти-самобранки, извините, не припас, а вот чудо-печка имеется.       На глазах у уже готовой к самому немыслимому Ольги Карельский молча наблюдал, как Витя, понявший его без дополнительных слов и жестов, спокойно подошел к печке и, пока Макс не достиг его, быстро, насколько смог, присел рядом с Ольгой и вдруг порывисто взял ее голову связаными руками, теплые любимые губы коснулись ее губ.       — Витя… — выдохнула Ольга, когда подоспевший Карельский рывком оторвал Витю от нее и, отвязав ее руки от заслонки, перетянул пояс через кольцо от дверцы погреба в полу, а саму заслонку с пробравшим до костей скрежетом выдернул из жерла, казалось бы, погасшего «вулкана».       — Посмотрим, станешь ли ты обедом для любимой женушки или вторая загадка окажется податливее, — по брошенным в печь дровам и вспыхнувшей в руках Карельского спичке переглянувшиеся Витя и Ольга поняли его недвусмысленный замысел.       — Ты совсем чокнулся?! — не обращая внимания на впившийся в запястья пояс, Ольга пыталась освободить руки от пут, пока Витя, уже не смотря на нее, повинуясь короткому жесту, опустился на колени, спиной чувствуя как стоящего возле печки Карельского, так и вспыхнувший внутри огонь.       Он просил ее по возможности не смотреть, но, когда цепко сжавшие его запястья руки уверенно опустили их на каменную кладку, сам невольно закрыл глаза, и так чувствуя расходящееся над его головой пламя. Сердце бешено ускоряло темп, своими ударами почти заглушая Ольгины полукрики-полувсхлипы. ***       — Да, я! — выскакивая из машины, Сомович одновременно отвечал на зазвонивший телефон и закрывал дверь. — Понял вас, — нескрываемый вздох облегчения вырвался у него в тот миг, когда к ним подошли водитель второй машины и сопровождающая его женщина. — На ферме никого не обнаружили, — нажимая кнопку отбоя, повернулся он к ним и подоспевшему брату.       Не успели те сказать и слова, как со стороны одного из домиков среди густых сосен послышались крики, которые, несмотря на драматизм ситуации, заставили Белова и Шмидта с улыбкой переглянуться.       — Предлагаю поспешить, ибо твой Шурик, уж прости, в заведомо проигрышном положении, — усмехнулся Лёша и, не дожидаясь ответа или какой-либо другой реакции, направился по тропинке к источнику грохота.       Белов молча последовал за ним, как и немного замешкавшийся от удивления Сомович. В тот момент, когда они трое и неблагоразумно отказавшаяся переждать в сторонке спутница друга Лехиных суровых дней оказались около ступенек, дверь стремительно распахнулась.       — Против лома нет приема, — пробурчал, ловя в свои крепкие объятия вылетевшего пулей капитана, Шмидт. — Против Коса нет заноса. Каким ты был, таким ты и остался… — усмехнулся Лёха, подняв глаза на возникшую в дверном проеме каланчу, встрепаной головой подпиравшую верхнюю балку.       — Мир тесен, Москва большая деревня! — покачал головой Космос, когда крепко сжавший его в объятиях Шмидт наконец отпустил его.       — Я слегка подзабыла, как тебя из ментовки вытаскивать! — буркнула отряхивающая его спину ладонью Лиза.       — Договоримся? — миролюбиво положив руку на плечо совсем не миролюбиво настроенного капитана, Шмидт наклонился к самому уху парня. — У ребят друг в беду попал, переживают… Ты уж… это… А?..       — При одном условии… — скосив глаза в сторону рукотворной мельницы, пробубнил капитан. — Достать…       — Звезду с неба? — глазами кота Шрека воззрился на него Холмогоров.       — Патроны с верхней полки. А то лестницу заныкали куда-то, а у меня магазин полупустой, — словно потрепанный воробушек расправил плечи капитан. — А с вами, я чувствую, еще и в управление за добавкой придется ехать. На озере… — повернулся он уже к Сомовичу.       — Никого не нашли, — закончил тот за него и, не тратя время на пояснения, махнул головой в сторону административного здания. — Давайте по-шустрому за патронами, ждем вас в моем кабинете.       — И подробную карту местности радиусом километров на сто-сто пятьдесят захватите, — крикнул вдогонку удаляющимся «Тарапуньке» и «Штепселю» Шмидт. — Только хотел спросить, где же наш стальной кулак… — снова не сдержав улыбки, покачал он головой, увидев выскакивающего на ходу из тормозящего у здания такси Филатова.       — Опять вперед батьки! — окрикнул того Белов, ускоряя шаг.       — Что за дерьмо? — Валера перевел взгляд на Сашу, едва крепко сжавший его в объятиях Шмидт разомкнул их.       — Крайне плохо пахнущее, — пропуская старых знакомых вперёд себя вслед за братом, уже более чем мрачно произнес Шмидт и, едва они оказались в кабинете Сомовича, не дожидаясь дополнительных вопросов, протянул руку к брату за телефоном. — И в продолжение нашего заседания клуба бывших…       — Бля… — было единственным словом, произнесенным вошедшим в кабинет вместе с капитаном Космосом и увидевшим смотрящие на них с экрана глаза цвета холодной стали. ***       Боль издевательски подкрадывалась, испытывая его терпение и ожидание момента, когда они снова встретятся.       — Ви… Ви…тя… — захлебывалась, задыхаясь, Ольга. Она, конечно же, как и он, чувствовала расходящийся от печи жар.       Отскочивший от стенки уголек пролетел мимо, едва не задев ухо и подпалив волосы. Карельский пристально смотрел на него, когда же он дрогнет, отпрянет или хотя бы тряхнет головой.       — Засыпающий город       Согреться не мог,       В декабрьскую полночь        Ему кто помог?        Что вправо, что влево       Огненный мерин       Чью душу терзал?       Как…        «Не может быть…»       Дьявол, даже заточенный там, откуда нет выхода, иногда все же возвращается. В шкуре своего бульдога.