Право первой ночи

Если бы Чуе ещё неделю назад сказали, что совсем скоро он будет вынужден запереться в тёмной кладовке и, закусив и без того израненные губы, отдаться столь постыдному чувству, невольно представляя размытый облик Дазая вместо собственной руки — он бы не поверил. Такими богохульствами, если уж и заниматься, то не с этим мерзавцем в мыслях. Он теряет рассудок, не иначе. Это место, настолько гнетущее, уничтожает его, разврат проникает под кожу липким раствором, стирая все границы разумного. Чуя слаб. Он не хочет более терпеть выходок Дазая, но больше не может отрицать, что получает какое-то до тошноты горячее удовольствие от мыслей о нём. Осаму… пуст. Он мерзок и бесчеловечен, всегда, черт возьми таким был. В нём нет ничего, кроме блядской внешности и страсти, думая о которых, Чуя кусает в кровь губы. Приятно. Мазохистически приятно, твою мать. Дыхание сбито, рука, обхватывающая возбуждённую плоть, быстро движется, касается головки, а с губ Накахары невольно срывается хриплый стон. Какой же Дазай мудак. Чуя тихо мычит и кусает губы, едва ли не всхлипывает от отвращения и неприязни ко всей этой ситуации. К самому себе, в конце концов. Это грязно и постыдно настолько, что становится морально больно. Липкая и почти физически ощутимая похоть выплёскивается на него, словно кипяток. Обжигая кожу, она стекает по обнажённому — лишь в его фантазиях — телу и, случайно попадая на приоткрытые губы, горьким вкусом оседает во рту. Дышать становится слишком тяжело, и Накахара вновь позволяет себе тихо замычать. Как ему хочется ударить Осаму по лицу. Схватить его за волосы и бить-бить-бить-бить-бить лицом о стол. Стереть эту омерзительную ухмылку с его лица навсегда. Не позволить ему больше говорить этих гадких слов, от которых в уши хочется залить цемент. Руки, такие холодные, грубые и властные, скользят по бедру юноши, и он никак не может избавиться от этого наваждения — слишком приятно. Образ Осаму совсем размытый, но эти слабые очертания достаточно настойчивы, чтобы казаться чем-то большим, нежели простым ведением. В этот раз Накахаре не хочется отстраняться — он всем телом подаётся навстречу. Плевать, должен быть хоть какой-то толк от этого ублюдка. Тело пробивает приятная дрожь, когда Чуя наконец получает желанную разрядку. Да пошёл бы этот Дазай к черту… Вскоре на смену кружащей голову сладкой усталости приходит неприятное осознание произошедшего. Чуя прикрывает глаза и оседает на пол, чувствуя, как его колени всё ещё дрожат. Собственная рука перепачкана в горячей белой жидкости, но это парень замечает не сразу. Сперма покрывает тонкие пальцы, тянется между ними прозрачными мостиками, стекает на запястье, успевая остыть и не вызывая уже ничего, кроме отчаянной тошноты. — Мерзость, — шепчет он себе под нос, скорее пытаясь ещё раз убедить себя в этом, нежели поделиться ощущениями с пустотой. Но бессмысленно опять с головой бросаться в крайности и загонять себя в клетку самобичевания из-за этой ситуации. Ему понравилось, в конце концов. И если Накахаре не изменяет память, то он должен прямо сейчас приниматься за работу, не так ли? У него совсем нет сил… Устремив взгляд на тёмную дверь кладовки, он аккуратно размещается на полу, принимая решение немного отдохнуть. Желательно, подольше. Его, конечно, позже накажут, если узнают, что он отлынивает от работы, да только вот Чуя сможет пережить абсолютно любую воспитательную меру — главное, чтобы так называемую экзекуцию проводил не хозяин этих нескромных владений. Какой же Осаму бесконечно невыносимый выскочка. Что он там выплёвывал из своего грязного рта, пока насиловал чужой? Чуе становится так стыдно за его глупые фразы, что он вздрагивает всем телом и машет головой. Прочь, дурные мысли! Нужно вытрясти их их памяти! Уж кто и должен гореть в аду от стыда, так это автор этой грязи. Вслушиваясь в мягкую тишину, он не замечает, как личный дневник Осаму всё же вываливается из-под ткани рубашки и, проехавшись по бедру парня, с приглушённым хлопком опускается на пол. Чуя нехотя открывает глаза и переводит безразличный взгляд на потрепанную книжку. — Точно, — шепчет он, а в глазах мелькает искорка интереса. Хоть что-то полезное от этого куска дерьма — интересное чтиво, чтобы хоть как-то развлечься в этом дворце уныния. Протянув руку к тетради, Чуя поджимает колени, разместив на них дневник. Пальцы бережно проезжаются по тонким листам, и Накахара пытается найти страницу на которой он остановился. Нужный лист теряется среди прочих, но Чуя упорно бегает шустрым взглядом по строчкам, вчитываясь в, быть честным, откровенный бред. По этим записям не трудно догадаться, что проблемы у Осаму с психикой начались ещё в подростковом возрасте. Вероятно, даже раньше. Чего только стоит детальная схема и пометки, смахивающие на подробную инструкцию по расчленению кошки. Несколько записок о том, как юному Дазаю понравилось наблюдать за скармливанием пойманных в саду птиц дворовым собакам не лучше. Зачем это тут вообще? Мотнув головой, Чуя старается отвлечься от слишком детальной прорисовки кошачьих кишок, так неудачно разместившихся на всю страницу. «Мне нравится, как звучит хруст их полых костей. Зубы собак и правда очень мощные». Взгляд сам цепляется за строчку. По телу проходит легкая дрожь. Чуя проводит пальцем по написанному. «Их крошечные тела выглядят сочно, когда органы мешаются вместе со всем остальным. Я смотрел за процессом от начала и до конца. Мне страшно. Я хочу видеть Его на месте птицы». Чуя поджимает губы. Кого это… «его»? Накахара пытается свериться с датами, понять, сколько Осаму лет на этих записях. Не описывает ли он самого Чую после того, как подарил ему бесконечный страх темноты на всю жизнь в их детскую встречу? Решая опустить эту часть записей, он возвращается к поиску другого. Нужный кусок текста вскоре сам попадается на глаза, и Чуя довольно хмыкает, оглаживая завернувшийся уголок страницы. Немного загрубевшие кончики пальцев касаются черной засохшей кляксы, а сам рыжий слегка склоняет голову вбок, внимательно всматриваясь в число, выглядывающее из-под пятна. Через несколько секунд мучительных попыток, до него доходит, что это отнюдь не год или месяц, а возраст самого Осаму на тот промежуток времени. — Дазай Осаму. Одиннадцать лет, — зачитывает он вслух и вскидывает брови. — Всего одиннадцать? — спрашивает он у самого себя, а затем листает на пару страниц назад, желая убедиться в прочитанном. Хмыкнув, он невольно озвучивает первый абзац: — «Сегодня отец гулял со мной в саду. Это было безумно скучно, ведь он запрещал трогать цветы и садиться на землю. Сказал, что тогда тётушка Минами ни за что не сможет отстирать мои брюки и рубашку. Но тогда кокой вообще смысл ходить в сад?», — губ Чуи касается лёгкая улыбка. Да. Когда-то он точно также капризничал, не понимая, почему взрослые так боятся испачканных вещей. Во всяком случае, этот клочок текста был пропитан совершенно обычной детской наивностью, что ну никак не вязалось с тем, что можно было увидеть во второй половине тетради. — Ладно… — стараясь не забивать голову лишними вопросами, а сразу найти на них ответы, Чуя вновь переворачивает пару страниц, наконец позволяя себе углубиться в чтение.

***

Беседка в саду — самое любимое место Осаму. Мальчик нередко сбегал сюда летними вечерами, кутаясь в мягкий плед, расшитый причудливыми узорами. Забравшись на деревянную скамейку босыми ногами, предварительно скинув ботинки, он любил прикрывать глаза и, сильнее заворачиваясь в мягкую плотную ткань, слушать тишину. Дома было шумно, особенно, если родители о чем-то спорили. Если отец ругал прислугу. Или если собирались гости на ужин. У Дазая порой болела голова от такого. Он с трудом понимал, как коммуницировать с людьми в плохом или слишком возбуждённом настроении. Дожидаясь, когда на небе проступят первые звёзды, он мог часами рассматривать цветы, небо, свои собственные ноги и, отгоняя сонливость, всеми силами отрицать потребность во сне. Иногда он жалел, что не может уснуть прямо тут. Знал, что его хватятся родители. Отец постоянно ругал Дазая за эту, хоть и незначительную, однако самую настоящую шалость. Ведь после таких «посиделок» у юноши нередко болело горло, да и миниатюрный носик порой часто-часто дергался, издавая звонкие раздражающие «шмыги». После этого мальчишку постоянно таскали к Мори-сану, на что молодой доктор лишь снисходительно качал головой и пихал в рот Осаму очередное горькое лекарство на маленькой ложечке. Огай сам по себе был отличным врачом, потому уже не первый год служил в этом поместье. Он умел найти подход к мальчику, в каком бы возрасте тот не находился. Но вот эти ужасные лекарства… Это то, за что доброго доктора точно стоило недолюбливать. Осаму, может, в силу наивности, не понимал, почему нельзя добавить в сироп столько сахара, чтобы перебить всю горечь. Сейчас, сидя в беседке, вспоминать о горьких лекарствах никак не хотелось, а потому Дазай умиротворенно качал ногами, ощущая этот тянущий по ступням холодный воздух. Плед привычно располагался на хрупких плечах, пряча кареглазого мальчишку от прохлады. Где-то совсем недалеко были слышны сверчки, они играли свою вечернюю песню, наполняя сад спокойствием, но мысли Осаму были заняты отнюдь не этим. Совсем недавно к отцу приехал дальний знакомый. Дазай не особо интересовался жизнью и работой отца, так что и этот раз не был исключением. Только вот известие, что мужчина приедет со своим сыном, зажгло в мальчишке интерес. Юноше было, кажется, то ли шестнадцать, то ли пятнадцать, на очевидно было одно — он старше Осаму. Дазаю не нравились взрослые — они были унылыми и скучными, но что-то в этом юноше привлекало. Когда отец Дазая удалился со своим гостем куда-то в обеденную, чтобы обсудить свои скучные взрослые дела, темноволосого юношу спихнули на Осаму. Вернее, Осаму спихнули на него. «Присмотри». Так и познакомились. Федор Достоевский — Дазай упорно старался запомнить настолько странное, немного непривычное слуху и языку имя. Темные волосы, холодные глаза с отливом фиолетового и довольно тощее телосложение — всё это заставляло мальчишку трепетать и липнуть к своему новому знакомому. Он казался таким взрослым, самостоятельным, и Дазай определенно видел в юноше пример для подражания. Федор говорил много умных вещей, которые, в отличие от речей отца и учителей, не были банальными и занудными. Почему-то этот парень умел преподнести информацию так, чтобы у Дазая, и без того постоянно проводящего время за учебниками, отвисла челюсть. Шорох откуда-то из-за спины заставил Осаму вздрогнуть и тут же обернуться на ночного гостя. Какого же было его удивление, когда холодный взгляд безразличных глаз буквально впился в него, а бархатный голос без особого интереса выдал: — Что ты тут делаешь? — словно и не вопрос вовсе. Дежурная вежливость. Осаму удивлённо распахнул глаза и, чувствуя, как плед спадает с плеча, тут же поспешил поправить его, чтобы не замёрзнуть. — Сижу… Звёзды жду, — неуверенно произнёс парень, пристально смотря на Фёдора. В отличие от Достоевского, в глазах Осаму пылало любопытство и радость. Старший товарищ навестил его! Федор посмотрел на него пару секунд, а затем расплылся в короткой усмешке. — Твой отец клялся выпороть тебя, если «его дорогой сын вновь ошивается в этой чертовой беседке и мерзнет», — процитировал юноша, ловко огибая беседку, ступая на деревянные ступени. Дазай демонстративно дёрнул плечами, позволяя пледу снова упасть. — Мне не холодно, — недовольно произнёс он. Усмехнувшись, Фёдор подошёл ближе, а в следующую секунду нагло потрепал парня по голове, вцепившись худыми пальцами в волосы Дазая… немного болезненно. Спокойно присаживаясь около мальчика, темноволосый перевел взгляд на ботинки Осаму, что сейчас спокойно валялись у скамейки. — Как твои успехи игры на виолончели? Господин Дазай сказал, что у тебя хорошие результаты, прогресс, — неожиданно сменил тему юноша. — А, ну… — Осаму замялся, не зная, что и сказать. Получалось у него пока что достаточно плохо. — Я стараюсь, — гордо заявил он, сменив робость на уверенный тон. Все-таки в глазах товарища хотелось выглядеть достойно. Его восхищал чужой ум и опыт. Конечно же, Осаму хотелось быть значимым для старшего друга. — Правильно, — кивнул Достоевский, расправив плечи. Удивительно, но осанку он держал всегда. Его рука легла на плечо Осаму, и Дазай слегка вздрогнул, рефлекторно стараясь отпрянуть. Мальчик был не слишком тактилен. Фёдор улыбнулся. — Как-нибудь дам тебе пару уроков… Я ненавидел своего учителя, ведь он всегда объяснял все безумно нудно. — Да! — восторженно воскликнул Осаму. — Мой учитель очень скучный, ты не представляешь! Достоевский, словно нажав на спусковой крючок мальчишки, снисходительно улыбнулся, послушно слушая его лепет. Тот, будучи уверенным, что нашел себе понимающего собеседника, продолжал жаловаться на отца, учителя по игре на виолончели и нудные занятия. Действительно, что ему еще нужно. Взгляд Достоевского, всегда наполненный холодным расчетом, который ребенок был не в состоянии распознать, сейчас был направлен вглубь сада. Юноша думал о чем-то своем. — А потом он просто накричал на меня, представляешь, — Дазай закатил глаза. — Возмутительно. Я пожаловался отцу, но он лишь заявил, что я сам виноват, мол, нечего было пачкать брюки учителя медом. Но разве это моя вина, что он такой занудный! — Осаму от возмущения дернул плечами снова, плед окончательно свалился, его край сполз со скамейки и плавно коснулся травы. Достоевский наконец обратил на него внимание. — Действительно. Как он только посмел. Повышать голос из-за такого пустяка… Как непрофессионально, — Федор улыбнулся. В его тоне легко читался фальшивый интерес, который Осаму наивно воспринимал за искренность. От этого в груди Дазая что-то расцвело, и он одобрительно закивал. — И я о том же! — щеки его слегка покраснели от смущения. — Спасибо, что понимаешь меня, — детская наивность так отчётливо чувствовалась в его взгляде, движениях, манере речи и даже мыслях… Фёдор кивнул. — Как можно не понимать очевидное, — снова улыбнулся он, погладив мальчика по голове, а Осаму, будто кот, жадный по ласке, прижался к его ладони. Ему определённо не хватает друзей. Достоевский встал на ноги и резко подхватил Осаму на руки. Дазай испуганно распахнул глаза, плед упал на землю, а сам мальчик судорожно схватился руками за плечи Федора. Он ужасно испугался! — Эй! Что ты делаешь? — Осаму нахмурился, смотря на старшего, а тот, не без труда удерживая вес мальчика в своих достаточно слабых руках, вдруг повернулся вокруг своей оси. — Дурачусь, — усмехнулся он, сильнее сжимая тело Осаму в руках. — Боишься? Дазай замялся, сильнее прижимаясь к нему. Он-то ещё как боялся. Осаму всегда был тощим ребёнком, еще и достаточно высоким для своих лет, но и Фёдор не выглядел как силач. Дазаю казалось, что его фарфоровые руки вот-вот ослабнут, отправив Осаму сбивать колени в траву. Тогда отец его точно не простит. — Совсем нет, ты просто костлявый, и мне больно! — завил он, и сад вдруг напомнил немного ленивый, но всё-таки смех Достоевского. Дазай мог бы еще очень долго болтать со своим новым другом о всяком, но огоньки света, замелькавшие среди кустов с цветами, сказали о том, что пора бежать. — Осаму! — раздался грозный голос где-то совсем близко. — Осаму, немедленно вернись в дом! Дазай весь скукожился, прячась за Федором. — Отец… — проговорил он с досадой. Достоевский погладил его по волосам и, слегка задерживая на них ладонь, улыбнулся своей привычной безжизненной улыбкой. — Идем. Он не узнает, что мы были здесь. Дазай посмотрел на Достоевского, как на ангела-спасителя и уверенно шагнул за ним, неуклюже схватив плед и ботинки. Следуя его плану, который Фёдор, разумеется, не потрудился озвучить, Осаму лишь торопливо перебирал ногами, скрываясь за многочисленными кустами. Голос отца слышался все дальше и дальше, а от того на сердце становилось спокойнее. Славно, теперь его не поймают, и уж точно не устроят экзекуцию ремнем. — Куда мы? — дыхание сбилось, но Дазай продолжал бежать. — Войдем в дом через черный ход для прислуги, — незамедлительно ответил Достоевский. — У нас есть такой? — удивился Осаму. — Ну разумеется! Вернемся через него незамеченными, проберемся до твоей спальни… Сделаешь вид, будто все это время спал, — продолжал Фёдор. Дазай лишь кивал. — Отец ведь видел мою кровать пустой, — возразил он, а Фёдор лишь пожал плечами. — Обознался, с кем не бывает. Осаму издал смешок и кивнул. — Да. Так и сделаем, — он доверительно ухватился ладонью за руку старшего и последовал за ним, наконец покидая сад. Обогнув дом, они добрались до того самого черного хода, который, на удивление Дазая, был не заперт. Парни скрылись за дверью. Осаму старался держаться Достоевского, ведь внутри было достаточно темно. Удивительно, но Фёдор ориентировался в этом месте даже лучше, чем сам Дазай, выросший тут. Спустя минуту ходьбы оба замерли, ведь послышался щелчок дверного замка. Дверь все-таки закрыли, видимо, обнаружив оплошность. Осаму сжался, ведь совсем близко были слышны знакомые нотки отцовского голоса. Видимо, в поисках сына, он заметил приоткрытую дверь и приказал запереть еë на ночь. Прислуге все равно было запрещено покидать дом без разрешения, а ночью уж и подавно. — Что будем делать? — шепнул Дазай, с надеждой смотря на Федора. В темноте этого было не разглядеть. — Не страшно, мы все равно направляемся внутрь дома, — успокоил его Фёдор. Осаму всё шёл и шёл, не понимая, где конец этому тёмному коридору. Метр ощущался десятком, но прохладная ладонь Федора в его руке успокаивала. Пока они наконец не дошли. — Что это? Достоевский улыбнулся.

***

В комнате было сыро. Помещение, окутанное таинственным полумраком, представляло собой холодное и мрачное пространство, где каждый звук отдавался эхом. Стены, покрытые плесенью и влагой, отбрасывали зловещие тени на неровный пол, усеянный мусором и обломками. В воздухе витал тяжелый запах сырости и гнили, усиливая ощущение мрачной безнадежности. Редкие лучи света, проникающие сквозь трещины в потолке, освещали узкую лестницу, ведущую наверх, создавая иллюзию выхода из этого мрачного мира. Осаму смотрел со страхом и непониманием. В свете тусклой свечи Федор выглядел зловеще. Он очень задумчиво рассматривал нож в своей руке. Свет свечи играл и на металле, создавая эффект маленького непослушного огонька, мелькающего между узловатых пальцев. Он нашел этот заброшенный подвал несколько дней назад, пытаясь уединиться и осмотреть поместье. Скорее всего, помещение давно забросили из-за гниющего потолка. — Мне дети… не нравятся, — Федор наконец-то нарушил тишину крохотной серой комнатки, выложенной крупным кирпичом. Видимо, он поделился мыслью, которая давно его тревожила. — Но я подумал, что с тобой будет легче всего… Исполнить мою мечту. Ты ведь не глупый и всё понимаешь, верно? Я хочу видеть живое тело в моих руках. Осаму не мог ответить. В рот ему почти сразу затолкнули какую-то тряпку. После небольшой борьбы связали и руки. Он был практически скован страхом, смотря на Федора намокшими от страха глазами. Федор подошел ближе, поднимая рубашку мальчика кончиком ножа, в тусклом свете рассматривая нежную кожу его живота. — Отцу скажешь… что упал на острый камень. Зубы отчаянно сжали тряпку в немом крике.