Подкидыш

Сегодня у Чонгука долгожданный выходной. Он ждал его, как ничто и никогда. Из-за работы ему часто приходится неделями бывать в командировках, разъезжая то тут, то там, а если и не в них, то задерживаться допоздна на работе. Если бы не прибыльность всего этого, то он бы уже давно плюнул на все и уволился к чёртовой матери. Но тот факт, что у него есть любимый, тот, кто его ждёт, неимоверно греет душу, и, словно стимул, помогает и дальше трудиться в поте лица. Ещё утром, перед вылетом из Японии, Чон написал своему омеге, чтобы тот его ждал. Но омега этот до ужаса вредный: вместо того, чтобы отослать кучу сердечек, или сказать, что с нетерпением ждет возвращения, просто написал «да кому ты сдался, придурок мелкий». Если не знать Юнги получше, можно было бы и обиду кинуть, но у альфы подобное ничего кроме смешка не вызывает. Юнги хоть и постарше, но мелким является скорее он, нежели Чонгук. Стоит альфе добраться до дома и переступить порог квартиры, как в самые лёгкие проникает жгучий, умопомрачительный и такой родной запах корицы. Корица проникает вглубь, разъедая и пленяя каждую клеточку — словно лучший яд, или кислород, без которого теперь не представляешь своего существования. Чонгук направляется в сторону своего личного яда, являющегося в то же время панацеей, и застает Юнги, прислонившегося к кухонной тумбе и попивающего что-то. Альфа облокачивается о дверной проем, прикрывает глаза и, словно пылесос, всасывает каждую крупицу. Шоколад. Пахнет шоколадом — вот, что омега пьёт. Когда они последний раз виделись, Юнги был блондином, а сейчас его волосы имеют цвет терпкого, насыщенного шоколада. «Скучал» — делает вывод альфа, мысленно уже поглощая всего Юнги. Чонгук подходит ближе, кладёт руки по обе стороны от омеги и наклоняется к нему. — Чего припёрся? — омега подставляет кружку к губам Чона, не давая себя поцеловать. — Мог бы и дальше сидеть в своей Японии. Наверняка ведь нашёл себе там пару-тройку шлюх, удовлетворяющих тебя. — Ревнуешь? — усмехается Чон, отпивая немного шоколада, а затем ставя кружку на стол. — С чего бы мне тебя ревновать? Милый, опусти с небес на землю свою самооценочку, а. — Юнги, отрицать бесполезно все: и то, что ты ревнуешь, и то, что ты скучал. Ты как открытая книга для меня. Ты пьёшь шоколад, покрасил волосы в шоколадный, — Чон запускает свою руку в волосы омеги, пропуская их через пальцы, — и, смею тебе напомнить, шоколад — это мой запах. Что ещё возразишь и как долго намерен упираться? — Это ни о чем не говорит. Это не меняет того факта, что в Японии… — Не было у меня никого, — отрезает альфа, не намереваясь больше продолжать эту тему. Собственно, Юнги это подтверждение и хотел услышать. За своей колкостью он скрывает ревность. Всё то время, пока не было его альфы, Юнги ужасно скучал, тысячу раз набирал и стирал набранные смс. Он прекрасно понимал, что Чон занят на работе по горло, что иногда у него нет времени даже продохнуть, но… Попробуйте это объяснить, затуманенному разлукой, разуму. Каждый день, ложась спать, в голову лезли всякие картинки того, как Чонгук встречает красивого, до ужаса милого, умного, кокетливого и поддатливого омегу, как они влюбляются, как спят, как после Чон решает порвать все связи с ним, с Юнги, или, даже вообще ничего не говоря, просто бросает его. Каждое подобное представление сжимало сердце в тиски, а затем дробило его на мелкие кусочки, которые уже никто не сможет собрать воедино, ни какой супер клей не поможет. Но все позади, Чон тут, с ним, а не с каким-то, выдуманным ревнующим мозгом Юнги, омегой, гладит по голове, успокаивает, расслабляет. — Гукки, — тянет омега, прильнув к нему. «Успокоился» про себя думает Чонгук, наклоняясь и целуя. Сначала Гук нежно целует в краешек губ, слегка касается языком — смакует, и только после начинает углублять поцелуй, проникая языком, сплетая языки и вызывая постанывания напротив. Сколько не целуй — всегда мало. Чонгуку всегда мало омеги, его хочется двадцать четыре часа семь дней в неделю. Все время в командировке альфа был готов лезть на стену, взбираться на Фудзи, оставив позади даже снаряжение. Но, если он думал, что само время в Японии было адом, то нет, он ошибался: главный ад наступил в самолёте и на пути к дому. Казалось, будто он целую вечность летел и ехал, будто специально для него, чтобы подразнить, все в миг решили сбавить скорость, выключить свой мозг, попав в лёгкую аварию, из-за которой везде, куда ни сунься, пробки. Но теперь можно забыть про этот ад, ведь Юнги наконец-то в его руках, тает будто мороженое на жарком июльском солнце, льнет, мурлычет и требует взять его. И Чон берет его: сажает на кухонную тумбу, целует жадно, жарко, не разрывая поцелуй, шарит руками под лёгкой огромной белой футболкой, которая, кстати, принадлежит альфе, которая ему просто огромна, что оголяет ключицы омеги — и после этого он ещё отрицал, что скучает дико. Чонгук слегка улыбается в поцелуй, спускается ниже, к шее, трется носом, вызывая табун мурашек, прикусывает плечо, заставляя омегу запрокинуть голову назад. И уже, как по традиции, омега ударяется о настенный шкаф, постанывает и обхватывает Гука ногами. Последнее означает лишь то, что пора переходить в спальню. Гук подхватывает на руки Юнги, ни на секунду не прекращающего кусать и зализывать свои же отметины на шее младшего, доходит до кровати и нежно опускается на неё вместе с ним, нависает сверху. Руки Гука безостановочно блуждают по телу под ним, проходятся по впалому животу, а дыхание опаляет молочную кожу. Постепенно, в промежутках между ласками и выведением, понятным лишь им, узоров на коже, пара избавляется от одежды. Гук шире разводит ноги Юнги, чуть ли не до синяков сжимает его бедра, проникает языком в пупок, после, оставляя влажную дорожку, переходит к двум розовым бусинкам, оттеняющим светлую кожу. Омега мечется по постели, притягивает ближе и нежно целует, всасывает каждую крупицу альфы, практически давится своим любимым шоколадом, настолько тягучим и горячим, настолько страстным и чувственным. Он слишком скучал. Слишком долго ждал. Ни один заменитель не может утолить жажду его особенного шоколада. Как бы он ни пытался все эти дни запивать горячим шоколадом, или как бы он ни укутывался в одежду, принадлежащую Чону, насквозь пропахшую им — все не то, все не так. Ничто не сможет также заполнить всего Юнги, как сам альфа. Только он может одним тембром своего голоса, лёгким прикосновением обуздать и усмирить. Он и никто другой. Лишь Чонгук знает, что начинать с этим омегой надо с ласк, поглаживаний, и уже после переходя в дикое втрахивание в постель. Альфа так и делает: как следует растягивает, одновременно с этим покрывает засосами тело, кусает мочку уха и напоследок оставляет невесомый поцелуй. Член входит наполовину — в омеге узко и жарко, но сначала надо дать ему привыкнуть: порвать его хочется меньше всего. Он и без этого уже стирает из уголков своих лисьих глаз слезинки. Стоит телу под парнем привыкнуть, он начинает лёгкие толчки, чувствует отдачу, как старший сам начинает насаживаться. Чонгук переворачивает Мина на живот и уже теперь начинает полноценно срывать стоны и хрипы. Как только Юнги начинает сжиматься, Гук ударяет его по белой заднице, оставляя краснеющие отметины. Юнги шипит, стонет и хрипит, но продолжает требовать больше, жёстче и сильнее. Кровать долбится о стену — и как хорошо, что за этой стеной никого нет, как хорошо, что там улица. Чонгук исследует одной рукой пах парня, а другой слегка придерживает его. Пара резких толчков и старший кончает, пачкает только сегодня застеленное чистое постельное, Гук не сбавляет темп продолжает втрахивать, шептать на ухо, как сильно он скучал по этим стонам, запаху и виду. Внезапно раздаётся стук в дверь. Гук не обращает внимания и продолжает начатое. Но стук становится настойчивее, потом в дверь начинают звонить. Альфа усиленно не обращает внимания, в то время, как омега говорит о необходимости притормозить, вдруг срочное. — Сомневаюсь, что там пожар начался, — толкаясь произносит Гук. — Пусть потом приходят. Я слишком занят тобой. — Сука, — рычит Чонгук, когда Юнги сдавливает его член, в то же время угрожая, что если он не прервется и не пойдёт открывать дверь, тот ему оторвет достоинство и скормит диким псам. Чонгук сглатывает, и, обеспокоенный за свое хозяйство, идёт к двери, прихватив шорты. Юнги идёт следом. — Ну что? Что?! Что за срочность?! Что кому приспич-… Чего? — на пороге стоит коляска с ребёнком, лыбящимся в весь свой единственный зубик.

***

«Чон, привет. Я не хотел тебе на самом деле ничего говорить. Всё слишком закрутилось и завертелось, так не должно было быть. Я знаю, что ты не горел желанием заводить ребёнка, но… Я не смог от него избавиться. Каким бы крошечным он не был в утробе, он все равно уже человечек, — часть этого мира. Так что, пожалуйста, позаботься о нем. Это ненадолго. Я скоро вернусь за ним. Обещаю. Его имя Намджун. Твой сладкий Ви.» — Я не смог догнать или даже разглядеть того, кто оставил нам этот свёрток, — запыхавшимся голосом начал Чон, вернувшись с поисков. — Давай отнесем его в полицию или в детский дом, ну, или куда ещё можно его отправить? — И кто ты после этого будешь?! — сейчас бы вцепиться альфе в патлы и повыдирать их к херам собачьим. — Ты хоть понимаешь, что это твой ребёнок, твоя плоть и кровь? Ты настолько бессердечная тварь? — Я тебе уже говорил, не может оно быть моей «плотью и кровью». Не знаю я никакого Ви. И знать не желаю. — Так вот как у вас, у альф, все происходит: трахнули и в кусты. Ну уж нет, неси ответственность за свое посеянное семя. — Юнги! Я ведь ясно дал понять, что этот сопляк — не мой сын. В честь чего ему вообще быть моим! — Держи, — омега всовывает в руки оставленное письмо. — Тут чётко, синими чернилами на розовой бумаге изложен адресат — Чон. Может хочешь сказать, что это я? Так я вообще Мин Юнги, моя хата с краю, да и увы и ах не позволяет мой организм сделать кого-то беременным. Вспоминай все свои похождения. — Да это бред. У меня не может быть детей. Ну, не в смысле совсем не может, просто не может. Да и ему на вид год-два. Мы с тоб- — Вот и именно, Чон Чонгук, мы с тобой начали в этот период встречаться. Ну и кого же ты трахал у меня за спиной? Ещё удивляешься, что я ревную, ты серьёзно? — Никого. Готов поклясться. Да, не отрицаю, что у меня было много омег до тебя, что менял их, как перчатки, но после знакомства с тобой — истинным — у меня больше никого не было. — Что мне твои клятвы? Будешь теперь заботиться о нем, пока не вернётся его папа «сладкий Ви». А там, совет вам да любовь, того и гляди. — Хорошо! Ладно! Буду, иначе же ты не отстанешь, — орёт альфа разводя руками. — Вот только не надо делать мне одолжение. Ты не в том положении. И знай, раз ты заварил эту кашу, — тебе за ней и ухаживать, менять пелёнки, кормить и далее по списку. Я не притронусь. Из-за всей этой ругани и криков двух взрослых малыш начал плакать. Юнги бросив напоследок «вот и случай тебе позаниматься с ребёнком» ушёл в спальню. Обычно там он во время ссор и отсиживался, вернее отлеживался в наушниках. А после случалось так, что они с Чоном бросали взгляды-молнии, набрасывались друг на друга и трахались чуть ли не до потери пульса. Так в их доме и наступал мир. Но сегодня все, будто с ног на голову перевернуто, рушится, оставляя привычное позади. Входная дверь хлопнула, оставив Чонгука, пытающегося усмирить Намджуна на руках. А Намджун, как и любой маленький ребёнок, просто проголодался, но что поделать если горе-отец этого не понимает.