Синий лед

Желания идти на какой-либо военный совет у Бильбо не было ни малейшего. Ему, по правде говоря, не хотелось вообще ничего. Никого не видеть, ни с кем не говорить и забыть о том, что происходило в несколько последних часов. Но Бард застыл рядом, глядя выжидающе и встревоженно, и Бильбо пошел за ним. Может, так и лучше. Что-то делать, а не упиваться собственной грустью. Даже если это что-то – участие в военном совете, в котором ровным счетом ничего не понимаешь. Совет проходил все в том же шатре – кажется, он принадлежал владычице Галадриэль. Эльфы, собравшиеся внутри, были куда мрачнее, чем утром: никогда раньше Бильбо не видел, как они злятся или сердятся и, честно говоря, надеялся больше и не увидеть. Бард поискал глазами, куда сесть, и устроился на раскладном стуле, с которого только что поднялся Трандуил. Бильбо уселся прямо на земляной пол и уставился на собственные ноги. Он только сейчас заметил, что от спуска по веревке на ступнях остались ссадины. Больно, правда, не было – может, потому, что Бильбо не обращал внимания, может, потому, что сердце болело сильнее. О чем сейчас думает Торин? О предательстве? О том, что осаду снимут, и теперь его отряд выживет, а не умрет от голода и жажды? Ищет Аркенстон? – Ты не грусти, – произнесли вдруг у него над головой, и Бильбо даже не сразу понял, что обращаются к нему. Он мигом вскочил – не сидя же с этими эльфами разговаривать, неудобно шею тянуть. – Не грусти, – повторил эльф. Прежний менестрель, потерянный, тянувшийся к Галадриэль, как ребенок к старшей сестре, сейчас узнавался в нем с трудом: серые глаза смотрели дерзко и внимательно, и в них бился огонь. И такой же огонь полыхал в Аркенстоне. Эльф успел наспех обмотать его какой-то проволокой и носил это как венец. Наверное, смотрелось бы нелепо, особенно на фоне изящных и царственных корон Элронда, Трандуила и Галадриэль – но они были похожи, тот, кто был менестрелем, и свет Аркенстона. Он уселся рядом с Бильбо, чуть ли не вынудив его сесть обратно, и улыбнулся. – Леголас рассказал, что вы с Бардом сделали. Ловко. Кто-то осудил, а я так скажу: это война. Только воевать собрались не с теми. Ты придумал, как остановить ее и не сражаться со своими. – Да. Наверное. Зачем вы забрали Аркенстон? Эльф коснулся камня кончиками пальцев, и тот, будто отзываясь на прикосновение, засиял еще ярче. – Это камень моего отца, принадлежащий нашему роду. Я – последний. Отец и братья давно погибли. А я – остался. Я расскажу тебе эту историю после победы. И спасибо, что вернул его. «Вернул?!» – Сударь… – Бильбо замешкался, не зная, каким именем к нему обращаться и что из названного вообще было именем. – Называй меня Канафинвэ, – он понял сомнения правильно. – Некоторые зовут – Макалаурэ, но лучше так. А твое имя мне уже известно. Про твой народ мы, правда, не слышали, но эту историю ты тоже расскажешь после победы. – Какой победы? – Над орками. Оцепенение мало-помалу спадало; Бильбо подумал даже, что Канафинвэ, быть может, делает это специально – отвлекает его разговорами, подсовывает, о чем бы еще задуматься. Может, ему приходилось иметь дело с предателями, которые сами не знали, предатели они или все-таки нет. Но в любом случае Бильбо был ему благодарен. Так и вправду было легче – если тут что-то вообще могло быть «легче». Впрочем, от Аркенстона тоже отвлек. Хотя потом Бильбо решил все-таки вернуться к этому вопросу и хоть намекнуть Канафинвэ, что камень он вовсе даже не возвращал. – Какими орками? Откуда тут вообще взялись орки? – Я и сам не слишком понимаю, – улыбнулся Канафинвэ. – Я несколько тысяч лет провел… – он нахмурился, видимо, подбирая слова на вестроне, – провел как во сне. Мне самому сейчас не слишком легко. Я не помню этих земель, не знаю эти народы... Артанис рассказала мне, но я еще не привык. Впрочем, вопрос, откуда эти орки взялись, не особенно важный. Важно, что нам теперь с ними делать. Канафинвэ поднялся с пола – легко, по-воински, не все гномы даже так умели, – и присоединился к сородичам, которые раскладывали на столе какие-то карты. Бильбо заметил, как Трандуил отодвинулся – не демонстративно, эльфы вообще ничего не делали демонстративно, а просто так, как будто ему не хотелось стоять рядом. Зачем Бард притащил его на совет, Бильбо так и не понял. Разве что из жалости. Таким потерянным, позабытым и ненужным он не чувствовал себя даже в начале пути – на него мигом перестали обращать внимание, что за орки и откуда они взялись, никто не объяснял, даже Бард тут же увлекся спором с эльфами. Орки, как понял Бильбо, шли откуда-то с запада, с Гундабада, гномы – с востока, с Железных холмов, лагерь стоял точно посредине выжженной когда-то Смаугом пустоши, а все вместе обещало большую битву. Бильбо понял не так много: в этих военных делах он не понимал ровным счетом ничего, объяснить было некому, а эльфы о нем попросту забыли. Винить их за это он не мог: трудно помнить о ком-то, если у тебя перед носом оркская армия, а этот кто-то тебе макушкой достает до пояса. Вот о Барде забыть у них бы точно не получилось: он втерся между Галадриэль и Элрондом, язвительно напоминал о своем присутствии, если собрание переходило на эльфийский, спрашивал, что какие стрелочки обозначают и нельзя ли и надписи делать тоже на вестроне, а то не все присутствующие – эльфы. Разберутся и без меня, подумал Бильбо, отвернувшись. И здесь тоже – чужой. Он сунул руку в карман, и кольцо послушно скользнуло на палец. Скрытый от чужих взоров, никем не замеченный, он выскользнул из шатра – кажется, только Канафинвэ на мгновение напрягся, но тут же снова повернулся к Элронду. Небо было пронзительно синим. От утреннего тумана и следа не осталось, солнце легко щекотало лучиками щеки, дарило скудное предзимнее тепло. Мелькнула над головой и пропала черная точка – с одного из склонов вспорхнул и потянул на восток ворон, и Бильбо подумал, что ушла весть Даину: предатель-полурослик отдал людям сокровища гномов. Интересно, а Даин и его Железные холмы тоже объявят его предателем? Приговорят? Страшно уже не было. Только тоскливо и пусто. Кто-то наткнулся на него на бегу. Ничего, естественно, не увидел, обругал собственную неловкость и помчался дальше. Бильбо потер ушибленную ногу и побрел дальше, не разбирая дороги. Вот бы не было этого путешествия, не было гномов, не стучался бы в его дверь Гэндальф, не было бы сильных и ласковых рук Торина, не было бы поцелуя в темноте лихолесской тюрьмы, не было бы клятв, которые оказались чуть ли не свадебными. Торин сам нашел бы свой Аркенстон и стал бы править… И Канафинвэ, возомнивший камень своим, мог бы развязать войну. Что-то такое Трандуил упоминал. Так что нет, хорошо, что путешествие было. Только вот дальше жить очень больно. Кольцо вдруг полыхнуло не то жаром, не то обжигающим холодом, Бильбо потянулся стряхнуть, вспомнив, что так и бродит невидимкой и что это попросту глупо, – и снова не смог. Жар охватил руку, капля за каплей подобрался туда, где билось сердце – в глазах потемнело, и он увидел – пустошь у Эребора, но подальше, чем стоял лагерь, облако пыли – и войско, огромное, мрачное – орки, гоблины, пешие и верхом на варгах, солнце клонилось к закату и с заката же ползли тучи, закрывая его, укрывая орочье войско тенью, и за плечами Азога, который вел войско, тоже стояла тень. У этой тени не было лица – провал в темноту и боль, и смотреть на тень тоже было нестерпимо больно – но под непрямым взглядом, на самой границе, из острой и болезненной темноты выступал призрачный облик, светлый, нечеловечески прекрасный и сияющий. Тот, кто носил этот облик, склонился к Азогу – тьма будто пала ему на плечи – и указал прямо на Бильбо. – Взять. Живым. У тени был голос. Музыкальный, обволакивающий и бархатный. Но при его звуках Бильбо сковал ужас, а кольцо вспыхнуло с новой силой, и боль вытолкнула, выжгла из видения, швырнув на землю. Бильбо сдернул его с пальца – металл показался чуть нагретым, как от тепла тела, не больше – и сунул в карман. На пальце остался ожог. Несильный, не как от пламени или кипящей воды, но чувствительный, как от летнего полуденного солнца. «Нужно сказать. Орки близко. Не поверят, конечно, кто ж в такое поверят, в лучшем случае решат, что он с горя свихнулся, но попробовать-то можно». И тут Бильбо осознал, что вообще-то понятия не имеет, где нужный ему шатер, в какой он части лагеря и как вернуться. А он еще посмеивался про себя над Торином, заплутавшим в извилистых ширских тропках среди холмов. Сам-то, сам-то как хорош: не найти обратной в военном лагере, где палатки и шатры не как попало понатыканы, а по порядку. Зато, мрачно подумал он, еще некоторое время можно думать не о том, как я предал Торина, а о том, как найти эльфов или Барда. Его никак не оставляло ощущение, что тень смотрит на него, пронзительно сверлит ясными глазами, затягивает в темноту. Тяжело оттягивало карман кольцо. И правда – ровно свихнулся от горя, не вынес того, что сам же и сотворил. Небо стремительно затягивалось дымкой, а дымка густела, разбухая в облака. Несколько раз Бильбо отпихнули с дороги, пока он не наткнулся на капитана Тауриэль, которая сердито препиралась о чем-то с Леголасом. – А вы, сударь полурослик, что здесь делаете? – спросила она, оборвав свою речь на полуслове. – Заблудились, что ли? Проводить вас? Леголас попытался что-то возразить, но она не стала дожидаться ни его протеста, ни ответа Бильбо – развернулась и пошла, крикнув через плечо, что у них есть несколько минут успеть добраться до шатра. Бард куда-то ушел – к своим, наверное, – и в шатре Бильбо встретили только эльфы. Как он и предполагал, о нем благополучно забыли. И, видимо, успели разойтись и переодеться – сейчас все присутствующие были облачены для похода или битвы: серебристые доспехи на Галадриэль, золотистые на Трандуиле, темно-синие на Элронде. Канафинвэ выбрал цветами черное и красное – Бильбо подумал, что это скорее пристало бы оркам, но никто ничего не сказал, и он решил, что у эльфов, которые жили давно, могли быть другие обычаи – может, и восьмилучевая звезда на его нагруднике что-то значит. А за стенами шатра звали и гремели рога и трубы, строились войска, эльфийская певучая речь мешалась с человеческой, резкой и чеканной. – Их войска на подходе, – сказала Галадриэль. – Мы предлагаем тебе свою защиту. Лагерь мы отстоим, как бы ни повернулась битва, и здесь ты будешь в безопасности. Если не станешь больше покидать шатер. Сидеть в полной неизвестности у всех за спинами? – Нет, – отрезал Бильбо. – Я тоже буду сражаться. Эльфы переглянулись. – Решать тебе, – ответил Канафинвэ. – Но постарайся держаться за нашими отрядами. Ты еще не рассказал мне о своем народе. Эльфы ушли к своим войскам – наверное, возглавят, пойдут впереди, как пошел бы Торин, – а Бильбо снова почувствовал себя позабытым. Впрочем, позабыт или нет – сейчас он мог хоть чем-то, хоть как-то помочь. Перехватив кольчугу в талии поплотнее, чтоб не съезжала, Бильбо вышел из шатра вслед за эльфами. Солнце скрылось – лохматые низкие тучи наползли на все небо, и казалось, что они несут в себе не дождь, а темноту. Убравшись подальше, чтоб не путаться под ногами эльфов и людей, и взобравшись на высокий и пологий валун, Бильбо увидел, как приближается войско Даина – ровное, четкое построение, – как из эльфийских рядов выехал Канафинвэ – его черно-красный доспех узнавался даже издалека, как он что-то говорил гномам – и ряды сомкнулись. Уговорил, убедил, что не враги, – цепкие когти страха слегка отпустили. Значит, они хотя бы будут сражаться на одной стороне. А потом открылись малые врата Эребора, и оттуда вышел Торин со спутниками. Бильбо смотрел не отводя взгляда, смотрел и смотрел, потому что знал: это – последний раз. И вдруг Торин тоже вскинул голову и посмотрел на него в ответ – но он же не мог почувствовать взгляд, не мог узнать так издалека, он шел к Даину… Тяжко и остро защемило сердце, – но Бильбо запретил себе: сейчас не до того, сейчас нельзя. Сейчас надо сражаться. Меч в ножнах сиял удивительно ярко. Значит, орки совсем близко. Некогда думать о Торине. Особыми иллюзиями он себя не тешил: боец из него никудышний, толку не то что совсем не будет – ловкий и юркий хоббит пролезет туда, куда человек или эльф не сможет, да и от чужого меча ему увернуться проще, – но и всеобщим спасением он всяко не станет. Но уж хоть какую пользу принесет. Парочка споткнувшихся о него гоблинов, заколотых в общей суматохе, – это два ненанесенных удара в спину. Две чьих-то жизни – эльфов, людей, а может, кого-то из отряда Торина. А если будет совсем страшно – есть кольцо, вдруг подумалось ему, можно надеть кольцо, и все будет хорошо… да нет же, глупости! От этого только хуже, и всякий раз, когда он надевает кольцо, приходят странные видения. Сам справлюсь, решил он, слез с валуна и отправился вслед за всеми. Битва совсем не была похожа на те сражения, в которые вступали гномы. Там он мог хотя бы кого-то удержать в поле зрения, хотя бы примерно видеть, что творится. Здесь – было иное. Орки навалились всей массой, сминая эльфийские и людские построения, и Бильбо только и оставалось, что уворачиваться, ускользать, отпрыгивать и отползать. Ему удалось выхватить меч и даже задеть кого-то (и даже не своих), удалось пока не попасть под чужой меч самому, но он понимал, что проку-то с этого немного. Несколько раз его чуть не затоптали, несколько раз он чудом успел увернуться от орочьего клинка. Страха не было – только злость и постепенно копившаяся усталость. Надень кольцо, или не сможешь помочь. Надень кольцо. Кольцо. Бильбо всякий раз отдергивал руку, повторяя себе: нет, не время, не мои это мысли, это колдовство, нельзя – и всякий раз думал о кольце снова и снова. Плохо ли – использовать на благо другим, плохо ли – спасать? Водоворот битвы затянул его куда-то в самую гущу, теперь выскользнуть не вышло бы, даже если б сильно захотелось. Оставалось только рубить, колоть, оскальзываться на залитых кровью камнях, снова рубить и колоть, вымещая собственную боль на чужой плоти. Когда людей вокруг не осталось, а орки вдруг расступились, Бильбо, разгоряченный, запыхавшийся, даже не сразу понял, в чем дело. Поднял взгляд – и увидел Азога – тот шагал к нему с огромной, чуть не с самого Бильбо размером, палицей наперевес. Это могло бы быть похоже на то, как он удирал от троллей – вот только тролли были неповоротливые и медлительные, а Азог двигался стремительно, как дикий кот. Дважды Бильбо увернулся, но третий удар пришелся по ноге и сбил его на землю. У него перехватило дыхание и потемнело в глазах, чуть шевельнувшись, Бильбо замер, весь мокрый от пота – нога тут же отозвалась лютой, ломающей болью. Бильбо попытался отползти, но каждая попытка отзывалась новым приступом дурноты, и он с ужасом понял, что не может. Азог приближался, весь попятнанный чужой кровью, он скалился, и на его клыках тоже была кровь. «Взять живым», – вспомнилось Бильбо. Тот, кто был тенью, хотел взять его живым. Он хотел крикнуть – и не смог, горло перехватило. Да и что он бы сказал – «Я видел вас, сударь орк, беседующим с каким-то умертвием, и оно хотело меня живьем»? Даже не смешно. Усмехнувшись и облизываясь, Азог занес палицу. Медленно, не торопясь и явно наслаждаясь чужим страхом и болью. И на его пути встал Торин. Бильбо не заметил, не увидел, откуда тот появился – без шлема, волосы слиплись от крови, пота и грязи, доспехи измяты, исцарапаны и пробиты. Он хрипло и тяжело дышал, и на губах пузырилась кровь – Бильбо помнил, слышал, что это плохо. А Торин встал скалой, заслоняя Бильбо, и медленно, тяжело поднял меч. Время словно растянулось – медленно, на удары сердца, на вздохи, каждый из которых давался с таким трудом. Беги, мысленно звал Бильбо, ну пожалуйста, сейчас ты ему не нужен, Торин, что ты творишь, уходи… Никуда он не уходил. И не уйдет, понимал Бильбо, глядя, как Торин вздрагивает под ударами – как кряжистый трехсотлетний дуб под топором. Он сражался, он отбивал удары и пытался достать Азога сам, но сил не хватало – жизнь утекала, уходила, и все медленнее взлетали его меч и щит. А Бильбо смотрел и смотрел, не в силах ни зажмуриться, ни отвести взгляд. Торин принимал удары на щит – он и сам еле стоял, и каждый удар заставлял его пошатнуться – пока Азог не заставил его рухнуть на колени. Азог оскалился – широко, победно – и взглянул Бильбо в глаза, будто почти поверженный Торин его уже не интересовал. Из его зрачков смотрела тень, голодная и жадная, и стало холодно, мертвенно холодно и больно. Вскрикнул Торин, отчаянно и яростно. И почти тут же взвились эльфийские стрелы, серебристыми отблесками разрезавшие, разогнавшие тьму. Азог упал – молча и грузно. И одновременно с ним упал Торин. Совсем рядом – подернутые смертной тенью синие глаза и побелевшие, как инеем присыпанные волосы. – Вот я и стал… твоим… щитом… Сердце мое… Торин улыбнулся ему, светло, ласково, и закрыл глаза. И пришла темнота. В темноте было очень холодно. Плескали невидимые волны, шумело море, а может, и ветер, дрожала под ногами земля. Потом Бильбо увидел остров – как увидел бы его орел, летящий высоко-высоко, и остров был похож на звезду, а в центре его взлетала к небу гора. Остров уходил под воду, гигантская волна сметала белокаменные города, разбивала в щепки корабли у берегов, а на вершине горы застыл кто-то в темных одеждах, то ли споря со стихией, то ли пытаясь защитить от нее остров. Или – себя. Волна взметнулась под облака – не бывает такого на свете, но так было, и тот, кто стоял на вершине горы, прижал руку к сердцу. Лицо его, нечеловечески прекрасное, искажали гнев и отчаяние, и в дивных чертах проступало что-то звериное, волчье. Бильбо узнал его: тот самый, Тень за плечами Азога. – Вернусь и отомщу! – услышал Бильбо сквозь вой ветра. Бывший Тенью взглянул прямо на него; взгляд обжигал нутро до боли. – Вернусь. Пожалеете. – Враг и врагом падешь! – прогремело море. – Паду и вернусь. И волна обрушилась на него всей своей мощью. А потом море успокоилось, поглотив чудовищный водоворот, в котором сгинул остров, разгладилось, затянуло рану, залитое дивным светом, теплым, мягким и успокаивающим. Свет волной захлестнул Бильбо, бережно подхватывая, унося с собой – и он очнулся. Оказалось, что он лежит на чем-то мягком и уютном. Открыл глаза – и свет куда-то подевался, поблек; за окном серело низкое хмурое небо, и окно это было вырублено в скале. Эребор? Его принесли не в эльфийский или человеческий лагерь, а сюда? Бильбо вскочил на постели – нога тут же отозвалась тупой ноющей болью. Он кое-как слез и похромал к окну; несмотря на боль, перелом ощущался так, будто почти месяц прошел, и кость почти срослась. Там, за окном, медленно и редко падали снежинки, пряча пустошь под легким покрывалом. Но на камнях все еще алела кровь, а в небо поднимались черные столбы дыма погребальных костров. Человеческих, наверное – гномы ведь складывают гробницы своим павшим. Алое, белое и черное. И еще серое низкое небо, которое будто оплакивало павших. Значит, без сознания он провалялся совсем недолго, заключил Бильбо. Причем раз он в Эреборе, а не у эльфов или войска Барда, значит Торин больше не… Торин. Какие эльфы, какие костры, жив ли он вообще или… или случилось то, что Бильбо даже про себя не хотел произносить? Стало холодно и страшно. Какая разница, сколько прошло времени и что там с ним самим, если он не знает, что с Торином. И тут же нахлынула вторая пугающая мысль: а кольцо-то где? Торопливо оглядевшись, Бильбо обнаружил, что на нем наскоро ушитое гномье исподнее без всяких признаков карманов, а его собственные вещи, чистые и заштопанные, аккуратно сложены на стуле у кровати. Проверил карманы – и выдохнул с облегчением: кольцо никто не тронул, лежало себе мирно и покойно. Наскоро переодевшись – то есть особенно наскоро не получилось, нога каждый раз вспыхивала болью, – Бильбо открыл дверь и вышел в просторный гулкий коридор. Повсюду горели лампы, ярким ровным пламенем – наверное, гномьей работы. Успели привезти или нашли здесь? Сколько же все-таки прошло времени? – Далеко пошел, мистер Взломщик? Его мягко, но цепко схватили за плечи и развернули назад – и Бильбо встретился взглядом с Кили – изможденным, лицо в ссадинах, но относительно целым и живым. – Что там с Торином? Кили усмехнулся, и Бильбо впервые за эти минуты отпустила страшная, сосущая тревога, сжимавшая все нутро. Не стал бы Кили улыбаться, если б все было плохо. Да он бы, пожалуй что, и дежурил тогда отнюдь не здесь. – А он, как глаза открыл, первым делом спросил, что с тобой. Мне вообще-то сказали, что тебе пока лучше полежать. Нога сильно болит? – Ну… я думал, будет хуже. Сколько времени прошло? – Три дня. Давай-ка я тебя пока обратно провожу. Этот эльф сказал, что скоро зайдет, и если разрешит, к Торину вместе пойдем. Нас с братом вообще-то тоже выставили… Была б здесь мама – я бы посмотрел, как этот эльф станет выгонять ее. Опираясь на руку Кили, Бильбо дохромал обратно до своей комнаты. Серость за окном потемнела, и снег валил крупными хлопьями, медленно кружа. В Шире никогда такого не было, а Бильбо вдруг подумал, что это первый настоящий снегопад, который он видит, мелкая снежная крупа ширскими зимами – не в счет. Вот бы сбылось – что и не последний. – Ты извини, что мы тебя устроили так далеко от остальных, – сказал Кили, устраиваясь на его постели. – Просто этот эльф сказал, тебе лучше там, где воздух совсем свежий, да и солнце будет видно, а земным народам без солнца плохо. К нашим-то палатам врачевания сейчас не пройти, там тоже проход завалило, нужно расчищать, а малые королевские покои целы, представляешь? Мы Торина туда отнесли и тебя тоже хотели, но этот эльф… Кили болтал и болтал без умолку, его лицо светилось то ли от облегчения, что Бильбо очнулся, то ли от радости, что можно с кем-то поделиться. – Наши… все живы? – Все, – Кили серьезно наклонил голову. – Все в порядке. Эребор наш, народ Даина сейчас нам помогает и еще идет подмога с Железных холмов, будем все отстраивать… А весной и коронуем Торина по-настоящему. Все хорошо. Давай я, что ли, этого эльфа позову, может, он тебе разрешит вставать, и мы Торина смогли бы навестить? – Да уж, позови, пожалуйста. Про Эребор и Даина Бильбо, конечно, было бы интересно послушать, но куда сильнее хотелось очутиться рядом с Торином. Посмотреть ему в глаза. Послушать его дыхание. Просто побыть рядом. Кили мигом скрылся за дверью, а Бильбо, сунув руку в карман, покатал между пальцами кольцо. Холодное, как всегда. С ним-то что делать? Может, эльфам отдать – они мудрые, пусть и мудрят как хотят. Нет, не то, – что-то в нем сжалось при этой мысли, – нет, эльфам нельзя. Нужно иное. Но что, что? Через несколько минут дверь мягко отворилась, и вошел Канафинвэ. Он так и не сменил свое черно-алое одеяние со звездой на что-нибудь более… эльфийское, но венец с Аркенстоном исчез. Неужели отдал? – Доброго дня тебе, полурослик, – сказал он, усевшись на стул рядом с постелью Бильбо. – Как ты себя чувствуешь? С тобой пришлось повозиться, хотя ты всего лишь ногу сломал. Твоя фэа была очень сильно истощена. Как у тех, кто слишком сильно приближался к Врагу. С тобой было даже труднее, чем с государем Торином. – Так это вы его спасли? – Бильбо дернулся ему навстречу, позабыв, что только что собирался спросить, что такое фэа. – Я. Из мертвых ведь не возвращаются и никогда не возвращались, кроме… неважно. Нужно было не дать ему умереть, а он считал, что исполнил свой долг, и уходил с легким сердцем. Но свет Амана исцеляет даже спустя эпохи. Я не умею… не умел с ним работать, умел отец, а теперь понял, как. – Он что, хотел умереть? – Не хотел, конечно. Никто не хочет умирать. Но он был спокоен. Это другое. И… думаю, ты можешь идти к нему. Даже не можешь – должен. Он ведь только ради тебя и вернулся. – Он будет жить? Выживет? – Гномы народ крепкий, они как камень – если не сломались, то только крепчают. А он не сломался. – А Аркенстон? Вы его ему отдали? – Аркенстон? Нет. Не отдал. Он здесь. Канафинвэ вытащил камень из поясной сумки, и Бильбо показалось, что он держит в горсти чистое сияние – рассветное солнце и луна в зените, огонек звезды Эарендила и розоватый сумеречный закат – все сразу и вместе. Тот же свет, что сомкнулся над морем в его видении. – Слишком ярко, не все могут смотреть. Говорят – жжется. Мы не понимали… Видишь, полурослик, все три эпохи мы не понимали, что если светом делиться – он не угаснет. Нет. Если светом делиться, зажгутся новые огни, и станет светлее. Наверное, Древа он уже не исцелит, но я все равно должен вернуться домой. С ним. Будут судить, не простят… это уже неважно. Государю Торину моя помощь больше не нужна, и я с Артанис отправляюсь в Серые Гавани. Ты береги ногу еще несколько дней. И еще – Артанис говорила, ты дружен с Олорином, поговори с ним. Если кто в Средиземье и поймет, что с твоей фэа, то только он. Я сделал что мог, и большее не во власти эльдар и не в моей. Не забудь, это важно. – И Торин позволил вам унести его камень? – Этот камень никогда не принадлежал гномам и он вернется домой. За них достаточно умирали. Хватит. Свет должен дарить жизнь, а не отбирать ее. Эльф ушел, оставив Бильбо одного. Когда именно можно к Торину, он так и не сказал, и теперь Бильбо мучился, пустят ли его прямо сейчас. И еще – что же все-таки за фэа, кто такая Артанис, кто такой Олорин и где его искать. Странный народ эти эльфы: вроде бы он помог, но камень оставил себе и ничего как следует не растолковал. Люди ближе и понятнее, как ни крути. Хотя гномы тоже чужие – а прикипаешь к ним так, что поди отскреби теперь. Да и не хочется отскребать-то. Решившись все же попробовать – ну не пустят в крайнем случае, ну и ничего страшного, – Бильбо снова выбрался в коридор. Кили томился под дверью и, завидев его, сразу воодушевился: – Мы к Торину? Этот эльф позволил? – Угу. Не сказал, когда, но вроде можно. – Пошли тогда. Тут не очень далеко, да и подъемник мы починили, так что доберемся. Эребор и вправду оживал на глазах. Гномов здесь было не так и много – видимо, все те, кто пришли с Даином, – но все они занимались делом. Убирали разбитые статуи, чинили двери, а кое-где ставили новые, пока деревянные и еще белые, пахло дымом, а в кузнях, маленьких и ближних к поверхности, раздували огонь. Успели отыскать источники воды, успели пробиться и к системе труб, которые выходили из горячих подземных озер: в Эреборе было тепло, хотя там, снаружи, промозглое предзимье сменялось зимой. Наверное, подумал Бильбо, к тому времени, как Торин окончательно поправится, Эребор тоже совсем проснется. Пусть возрождать былое величие еще долго – а домашний уют они возродить успеют. Идти пришлось долго. Нога с каждым шагом ныла все сильнее и сильнее, Бильбо запоздало сообразил, что стоило попросить трость, но взять ее было уже неоткуда. Он шел, тяжело опираясь на Кили, стараясь не обращать внимание на боль, но получалось не очень-то. А ведь Кили и так принимал его вес на себя почти целиком, да и часть пролетов они преодолели не по лестнице, а на скрипучем подъемнике. Малые королевские покои, где отдыхал Торин, обнаружились двумя ярусами ниже. Сюда Смауг вовсе не добрался – ничего не порушено, а пыль уже успели прибрать. И блестели в ровном свете ламп драгоценности, нетронутые и неразграбленные. У дверей дежурил Бофур, завидев Бильбо и Кили, он от души разулыбался, хлопнул обоих по спине и сказал, что государь давно ждет. Приободрившись, Бильбо постучал и вошел. Торин действительно ждал – не спал. Он лежал, откинувшись на подушки, очень бледный и почти совсем седой. Не то драконова болезнь, не то смертная тень высеребрила его волосы, оставив совсем немного темных прядей. Но глаза светились прежним живым теплом, и увидев Бильбо, он просветлел и улыбнулся с облегчением, так же ласково, как на поле битвы тремя днями ранее. А Бильбо растерялся, не зная, что сказать, хотя на сердце было так невероятно много, но все слова забылись, отступили, и осталось только смотреть и смотреть потерянно, хотя знал уже: Торин не держит, не может держать зла. – Дай мне руку, – сказал Торин; голос его был хриплым и тихим. – Я сяду. Бильбо протянул ему руку, и Торин ухватился за нее, стискивая пальцы. В его ладони не было прежней силы, но жизнь была, и это значило: сила еще вернется. Они так и сидели, не разнимая рук, не зная, что сказать, с чего начать, не сводя глаз друг с друга, – потом заговорили оба одновременно: – Я знаю, что должен был объяснить… – Я знаю, что должен был понять… Оба запнулись и рассмеялись. – Давай просто не будем, – предложил Бильбо. – И так оба все знаем. Знаешь, у нас говорят, что разбитый кувшин не склеить, но если черепки подвесить на нитки, они будут звенеть на ветру. Торин кивнул. – Красиво говорят. Только плохо обожженная глина не звенит, а стучит. – Ну тебя, такую поговорку испортил. – Глина все равно звенеть не может. Ты давно кувшины разбивал? Когда все успели выйти и оставить их наедине, Бильбо не заметил, а когда опомнился – они уже остались одни. Торин невесомо гладил его ладонь и с совершенно серьезным лицом объяснял, почему глина не звенит, а Бильбо думал, что в его исполнении согласен слушать любую чушь, хоть про глину, хоть про керамические мастерские Эребора, хоть про что. Лишь бы говорил. Лишь бы снова слушать его голос, лишь бы не молчал, лишь бы дышал, жил... – Ты со мной останешься? – спросил вдруг Торин, обрывая его мысли, да и свой рассказ о ни капли не звенящей глине тоже, не уточняя, что имел в виду – остаться здесь, в спальне, или в Эреборе. И Бильбо так же коротко ответил, на оба вопроса разом: – Да.

Эпилог

Жизнь Эребора бежала стремительно, как вытекавшая из отрогов подземная речушка, и работы у Торина – а значит, и у Бильбо – прибавлялось с каждым днем. Торин и не думал таиться, а прямо попросил Бильбо носить королевские цвета и не стесняться приказывать, а не выпрашивать, если что-то должно быть сделано. Бильбо все равно просил – он дома и на племянников-то своих маленьких никогда не умел повысить голос, что уж говорить о гномах, которым он вообще-то никто – но те смотрели на золотое шитье его синего камзола с меховой опушкой – и бодрой рысью мчались выполнять. Договориться с эсгаротцами о поставках: людям нужен металл, гномам – строевой лес, потому что одним камнем не обойтись, и провиант. Договариваться с эльфами – потому что без их ведома ни лес не срубить, ни на животных не поохотиться. Договариваться с народом Беорна – это через их земли пойдут из Синих гор караваны, когда сойдет снег… Договариваться, упрашиваться, убеждать… разговаривать с эльфами Торин и вовсе всегда отправлял его – ты, мол, с ними управишься, а я сорвусь, обиды между нашими народами крепки. Бильбо искренне считал, что мериться обидами многотысячелетней давности – не самое мудрое, что могут сделать два народа, но его присутствие, кажется, всех устраивало, и он успокоился: ну хочется Торину – ладно, хорошо. Окончательно его сомнения развеял Ори. – У нас, – сказал он, – королева – это голос короля. Ее слова – его слова. Погоди, разве Торин тебе не объяснил? Торин как прежде забывал рассказать, что успел что-то решить, и Бильбо попросту махнул на это рукой. Все равно не переделаешь, злись, не злись, обижайся, не обижайся. Тем более злиться и обижаться было некогда – ну показал Торин всем соседям, что жениться не станет и что вместо королевы в Эреборе хоббит, ну, может, так проще будет объясниться с теми же эльфами, которые гномов ни капельки не понимают – а хоббита понять готовы и могут. Кольцо словно бы заснуло. Свет, который хранил в себе Аркенстон, свет, который сумел разбудить Канафинвэ, как будто успокоил его. Больше не было видений, не было странных снов – и хотя порой Бильбо мерещился шепот, на грани слуха, он все списывал на усталость. Когда вскакиваешь чуть свет, а ложишься за полночь, еще и не то примерещится. Он расслабился и решил, что кольцо больше не опасно: ведь свет очищает. Чем больше зима клонилась к середине, тем сложнее было Бильбо думать об отъезде. Как уехать, когда столько дел, когда в королевские палаты возвращаешься такой вымотанный, что только и можешь наскоро раздеться, умыться и упасть в кровать – когда же приходил Торин, он и вовсе чуял не всегда, только сквозь сон становилось теплее и надежнее. Как уехать, если сердцем прикипел к Эребору, если уже почти совсем выучил, где какая шахта, где и куда проходы никак не расчистят, если то и дело сам себя ловишь, что думаешь об Эреборе – «дома», «домой». И как остаться, как не вернуться, если с Широм – не простился? Если где-то там – родительские могилы, Хэмфаст по утрам насвистывает, ловко орудуя то тяпкой, то ножницами, то граблями, солнце радостно-золотистое, а зелени и цветов вокруг столько, что на целое эльфийское королевство бы хватило. А решившись – пошел к Торину. Хотя и знал, что тот не обрадуется. Но как еще научить рассказывать, что и зачем делаешь, а не молчать, рассчитывая, что тебя и так поймут? Только личным примером. Торин выслушал его спокойно, глядя куда-то в сторону. Потом спросил – неестественно ровным голосом: – Надолго? – Нет. Только туда и обратно. – Дороги опасные. – Знаю. Назад поеду с вашими, – «нашими», тут же поправил Торин, – из Синих гор, а дотуда Беорн проводит. Год – и я здесь. – Я как-то спрашивал тебя, сколько лет живут хоббиты… – Я помню, – сказал Бильбо и понял, что действительно помнит тот вечер в Лихолесье. – У нас с тобой будет еще много-много лет. Но этот год я отдам своей родине. Торин крепко сжал его ладонь – и выпустил. – Только попробуй мне… не вернуться. Найду, куда вы в посмертие уходите, и к Махалу притащу хоть на аркане. – Я вернусь. Не надо меня никуда таскать. Зима повернула к весне. Дни стали длиннее, а солнечные лучи горели ярким золотом и щекотали теплом, если выйти на стены и зажмуриться, подставляясь солнцу и ветру. С каждым днем – все светлее и светлее; прилетела первая весть из Синих гор – народ готовился сниматься с насиженных мест и постепенно возвращаться. Эребор оживал – Даин присылал все новых и новых работников, завалы расчищали, покои отстраивали, и склеп снова превращался в дом. Когда над Эребором полетели первые дрозды, а вороны в воронятне начали важничать перед подругами, убрали завал в самых нижних залах – тяжелый и ненадежный. С ним тянули до последнего, Даин спрашивал даже – там шахты давно выработаны, уверен ли ты? Но Торин настоял на своем. – Там сердце Горы. И Даин медленно кивнул. – Тогда – будем пытаться до последнего. Завал разобрали как раз в тот день, на который Бильбо запланировал отъезд. Морозы уже отступили, но весенняя грязь еще не оттаяла, как раз хватит добраться до тракта, где она не помеха. Уезжать не хотелось, и он все тянул и тянул с прощанием – можно проверить, все ли взял, еще раз пересчитать деньги, еще раз разглядеть карту, где ему заботливо набросали, как добраться до ближайшей заставы беорнингов... Торин пришел к нему сам. Вошел не стучась, присел на кровать, глядя, как Бильбо разглядывает карту. Потом неслышно скользнул и встал сзади. – Быстро время летит. Бильбо вздрогнул. – Я надеюсь, ты не собираешься меня запереть, чтоб я никуда не уехал? – Нет. Я хочу, чтоб мы сейчас кое-куда пошли. Потом провожу до ворот, когда скажешь. – Именно сейчас? – Именно сейчас. Я еще год ждать не стану. Бильбо отложил карту. – Тогда пойдем. Торин вел его одной из еще не до конца восстановленных дорог – там было меньше народу и меньше света, там Эребор еще дремал, и нужно было смотреть под ноги, чтоб никуда не наступить. Торин подал ему руку – помочь перебраться через сбитые ступени, – да так и не отпустил, и Бильбо не особенно возражал. Переплел свои пальцы с его – и шел следом. Они спускались все дальше и ниже, все глубже, пока не добрались до того самого разобранного завала – теперь там стояли временные ворота, наскоро сколоченные из дерева. Там до сих пор трудились гномы – увидев своего короля, они расступились, а Бильбо с удивлением увидел, что их провожают улыбками. Перед самыми воротами Торин остановился. – В королевском роду Эребора избравший супругу всегда приходил с ней сюда. Здесь мы даем последние обеты – без свидетелей и только вдвоем. Потому и зовется Сердцем. Он сам отпер сложный, тяжелый замок, пропустил Бильбо вперед и притворил дверь. Здесь было темно. И удивительно холодно – куда холоднее, чем в других залах Эребора. Где-то впереди журчала вода – наверное, здесь бежал ручеек, который потом превращался в речку и впадал в Долгое озеро. Бильбо почувствовал легкое разочарование: и это все? Но ведь гномы что-то видят в этом зале, почему не видит он? – Это и есть… сердце Горы? – Погоди. Пока нет. Сердце, не озаренное светом, мертво. Держи факел. Ладони Торина нашла его собственные, вложили что-то длинное. Торин высек искру, промасленная ткань мигом взялась, и полыхнуло пламя, чистое и ровное. В его отсветах заблестела золотом и серебром вода, ледяная и удивительно чистая. Россыпью драгоценных камней сверкали капельки на сводах – «конденсат», сказал Торин, но Бильбо, по правде говоря, было совершенно все равно как называть то, что впитываешь всем сердцем, замирая от восторга. Когда стоишь в центре сияния, рожденного камнем, водой и светом. Здесь не грели горячие источники и подземный жар, камень дышал влагой и стылостью, но на плечах Бильбо лежал меховой плащ, тяжелый, королевский, и ладони Торина накрывали его ладони, и это грело так, как не могло бы согреть ничто в мире. – Вот теперь – Сердце. Это – моя Гора, это – я. А ты – мой свет. Обещай, что вернешься. – Вернусь. Хотя погоди-ка, – повинуясь внезапному порыву, он полез в карман. – У нас, когда женятся, дарят кольца. Возьми. Яркое золото в свете факела блестело почти нестерпимо. Ладонь Торина на миг замерла над круглым ровным ободком. – Ты уверен? – Уверен. Ты мне – свое сердце, а я тебе – свое. И Торин принял кольцо.