Синий лед

Первым делом Торин распорядился найти Аркенстон и корону. С точки зрения Бильбо это было глупо – все равно что осенью на кукурузном поле искать оброненный весной сапог. Но отчего-то гномы и не подумали спорить, а начали прочесывать – фут за футом, груда за грудой – всю сокровищницу. Бильбо сначала смотрел, потом присоединился, с тоской думая о том, что в глазах Торина снова горит так напугавшая его жажда и жадность. Дракон может вернуться, им надо придумать, где брать еду, как и куда уходить, надо, в конце концов, послать весточку в Серые горы или Железные холмы – где там ближайшее поселение гномов? Втринадцатером они Эребор не отстроят, нужна помощь, нужно что-то делать, а не искать сокровища? И ладно корона – но зачем только Торину сдался этот камень? Несколько раз мелькала мысль: что, если найденный им звездный алмаз и есть Аркенстон? Несколько раз он порывался подойти к Торину, отвести его в сторонку и показать свою находку: даже если не Аркенстон – наверняка это что-то очень ценное. Но что-то останавливало его. Может, желание обладать сокровищем, которое сквозило в ториновых глазах, может, то, как жадно рылись гномы в золоте. Такие камни – не для жадности. Не для обладания. Они – чтоб дарить свет. Точил сердце червячок: а ведь выходит, что вы, мистер Бэггинс, этот камень украли. Бильбо уговаривал себя – он имеет право на четырнадцатую часть сокровищ, и даже если дивный алмаз столько и стоит – он просто взял свою долю. Не украл. Просто… Когда он был совсем маленький, мама как-то взяла его на ярмарку. И среди прочих вещей у торговца игрушками Бильбо углядел птичку, которая могла хлопать крыльями, если потянуть веревочку. Была она на первый взгляд невзрачной и незаметной, но взгляд на ней то и дело останавливался – и неприятно было почему-то думать о том, как ее будут подбрасывать, чтоб летала, как бросят где-нибудь в пыли, сломают тонко вырезанные крылышки… Мама и не спорила даже – сразу купила не торгуясь. – Это не игрушка. Это чья-то душа, – сказала она, поставив птичку на книжную полку – так, чтоб Бильбо в любой момент мог дотянуться и взять. И звездный камень почему-то очень, очень живо напоминал ту птичку. Не красивая драгоценность, не украшение. Чья-то душа. Чье-то сердце. А гномы – не видели. Вот и думай, Бильбо Бэггинс, обманешь ли ты друзей и того, кто стал дороже всех в этом мире, утаив свою находку, – или отдашь ее, ломая себя и оскверняя чудо. Он думал и ждал, сам не зная чего – что осенит, что ответ придет сам собой, что Торину надоест или он подумает, будто Аркенстон навсегда сгинул. Просто ждал. Развел на стене костер и сварил похлебку из остатков припасов, потому что о еде гномы забыли. Смотрел на звездное ночное небо, уже не освещенное дальним заревом пожара, на Эарендил, чей свет так походил на свет звездного камня, на далекое Лихолесье. Возвращался в сокровищницу, подходил к каждому, напоминал, что нужно поесть, впихивая в руки миску. Кто-то принимал, кто-то отмахивался: не лезь, не твое дело. Принимая свою порцию, Торин задержал его ладони в своих. – Ты далеко не уходи. Хочу, чтоб ты увидел Аркенстон сразу, как найдем. – А что ты с ним сделаешь потом? – Он сердце Горы, он просто должен быть у меня, – Торин нахмурился, будто не понимая вопроса, и протянул Бильбо назад миску, к которой так и не притронулся. – Он принадлежит Горе и мне. Я не понимал, думал, дед начал сходить с ума, а теперь вижу. Это сердце, Бильбо. Торин вернулся к своим сокровищам – искал, перебирая монеты и драгоценности, и Бильбо почудилось, что он зовет камень по имени. Ему стало не по себе, и он снова ушел на стену, подозревая, что его отсутствия Торин сейчас даже не заметит. Он же не Аркенстон, а всего-навсего хоббит. Дежурил Ори – его общая одержимость затронула меньше всех. Эребора он никогда не видел, да и семья его, как понял Бильбо, родом была вовсе не оттуда. Нет, Ори тоже искал, но он единственный из всех мог оторваться от поисков и вспомнить, что есть еще и мир вокруг. – Я их такими никогда не видел, – признался он Бильбо. – Братья сами на себя не похожи. – Они наконец-то в Эреборе… – Я так не думаю. Ты знаешь, я здесь оставаться не хочу. Вернусь в Синие горы. Здесь… – Ори зябко передернулся, – здесь слишком много памяти. В Мории – я бы остался, Мория наша общая родина. А здесь – нет. – Я тоже хочу назад в Шир, – сознался Бильбо. – Мне тут не по себе. – Жалеешь, что не вернешься, да? От неожиданности Бильбо чуть не поперхнулся. – Почему это не вернусь? Контракт исполнен, Эребор вернулся к Торину. – Он тебя не отпустит. Поехать с тобой – не сможет, эскорт выдать – не сможет, ты сам видишь, сколько здесь работы, каждый гном на счету, и ему не уехать, он король. А одного тебя он не отпустит. – Я не его подданный, он не… Ори посмотрел на него с мягкой укоризной. – Вы делили трубку. Клятвы говорили. Он подарил тебе им самим выкованную кольчугу, и все мы это видели. Или ты не знал, что делал? – Что? – спросил Бильбо, догадываясь уже, что услышанное его не порадует. – Это наши древние традиции, когда двое отдают себя друг другу и связывают друг друга брачными узами. Погоди, так Торин не сказал тебе? Бильбо покачал головой. Не сказал… Ничего не объясняя взял трубку в Лихолесье, хотя мог бы еще тогда сказать, что так нельзя, угостил трубкой сам, кольчугу при всех подарил, зная, что все остальные истолкуют как надо… Внутри медленно вскипала не злость даже – какая-то сердитая усталость. Даже не спросил, любит ли Бильбо, желает ли того, что между ними расцветает и крепнет, согласен ли. Решил все сам, за них обоих, присвоив Бильбо как драгоценность в своей сокровищнице, как хотел овладеть Аркенстоном. А разозлиться толком не выходило: в глубине души Бильбо знал, что простит, хотя сейчас и было ему горько и обидно. Ори вздохнул. – Он тебя ничем не хотел оскорбить. Просто… ты уж прости, но по нашим обычаям право решать – у него. А он знал, что ты согласишься. С особенной горечью Бильбо подумалось о Шире. О Бэг-Энде, который он теперь мог и не увидеть. Прямо сейчас не соглашаться хотелось, а домой, и забыть как страшный сон все это приключение. Мистер Бэггинс из Бэг-Энда всегда и все решал за себя сам; Бильбо, спутник Торина, должен был идти за предводителем и принимать его волю. А впрочем, этот путь мистер Бэггинс из Бэг-Энда выбрал когда-то сам. Так что и винить, кроме себя, больше некого. Чтоб не смотреть на поникшего Ори, Бильбо принялся разглядывать равнину – тихую, сонную и пустую. Без движения. И не то что дракона не видать, а и никаких степных зверей. И чем только гномы жить будут? Охотиться не на кого, для возделывания садов эта земля не подходит, уж в чем – а в садоводстве и в том, как родит земля, Бильбо разбирался и совершенно точно мог сказать: ничего живого здесь не вырастет. Очень много лет и труда придется вложить в возрождение земли, а вот чем-то кормить целый народ нужно уже сейчас. Это им не только с людьми, а и с эльфами торговать придется – и ох как Торину, с его упрямством, с его неумением уступать придется нелегко. И как его оставить? Стремительно темнело – вот и еще день пролетел, а гномьи поиски так с мертвой точки и не сдвинулись. Нет, корона как раз нашлась – Балин поднялся на стену и позвал Бильбо поглядеть, и она действительно была прекрасна. Не такая тонкая и изящная, как эльфийские венцы королей Элронда и Трандуила – мощная, как сама Гора, сияющая звездной россыпью мелких алмазов, и Бильбо не сразу понял даже, что она повторяла очертания Эребора. А камня – не нашли. После слов Ори Бильбо особенно остро понял, что звездный алмаз – Аркенстон это или нет – он Торину не отдаст. Может, потом, когда отхлынет гномья жадность, насытившись другими сокровищами. Но не сейчас. Сейчас нельзя. Все равно что бросить в грязь чужую душу. Он смотрел, как гномы радуются короне, как гладит ее Торин – на голову так и не возложил, наверное, будет какая-то церемония; и даже мелькали мысли: может, зря? Потом Бильбо вспоминал, как Торин зовет алмаз по имени, и понимал: нет, не зря. Он вспоминал несчастное полусумасшедшее создание из морийских пещер: если жажда золота превращает в нечто подобное, пусть лучше Аркенстон останется в надежном хоббичьем кармане. Смауг не возвращался, и Бильбо знал почему-то: не вернется. Чувствовал – как чувствовал и то, что в покое их не оставят. Будто кто-то искал их – скользил взглядом по всему миру, высматривал – и в чужом внимании чудилась Бильбо жажда и тоска сродни той, с какой Торин искал свой Аркенстон. Оттягивало карман кольцо, блестело в гномьих глазах золото, и больше всего хотелось, чтоб не было в мире этого древнего тайного колдовства, от которого одни беды. Пусть бы был только свет, уютный камин, свежий, только из печки, пирог… И встреть он Торина в иной, мирной жизни – пошло бы все совсем по-иному. И глядя на гномов, которые сами походили на купающегося в золоте дракона, Бильбо понял: он должен поговорить с Торином. Напомнить, ради чего они здесь. Еще, конечно, ему хотелось напомнить и о том, что обычно принято спрашивать, любит ли тебя твой избранник, но, подозревал он, об этом и заговаривать не стоит. Торин сидел на ступенях и рассматривал какое-то ожерелье – с виду невзрачное, потускневший жемчуг, речной и мелкий. Но приглядевшись, Бильбо увидел, как свиваются нити в тончайшее, легкое кружево – только вблизи всю красоту и разглядишь. Такое надевают для кого-то родного и близкого. Или для тех, кто умеет ценить тонкую работу. – Эльфийский дар, – пояснил Торин. Он не поднимал головы, но все равно знал, что Бильбо рядом. – Это король Трандуил вручил моей матери, когда родилась Дис. До наших мастеров им далеко, но красиво, да? Бильбо сел рядом, коснулся ладонью мелких камушков. – Мне твоя кольчуга больше по сердцу. Торин помолчал. – У нас мифрил дарят самым дорогим. Обычно – на свадьбу. Нас с тобой мужем и женой не назовут, но дар я тебе отдал, и пусть говорят, что хотят. – А не боишься, что народу я поперек души буду? – Наследники у меня есть. Я их обоих как сыновей воспитывал. А любят у нас один раз. Если сковал Махал цепью чьи-то сердца – так тому и быть. Цепи Махала нерушимы. – А если б я не… не мог бы полюбить тебя? Или не смог бы остаться? Торин посмотрел на него, и Бильбо всего передернуло: глаза его были темны, и только в самой их глубине мерцали искры – то ли отраженный от золота свет, то ли еще что. – Не знаю, что тогда. Знаю, что никуда тебя не отпущу. Только не смей никуда исчезать. Целуя его, Бильбо то ли падал в бездну, то ли летел, чувствуя, как под его ладонями Торин расслабляется. Их обоих обнимала тьма, которая расползлась по эреборским залам и коридорам, но от тепла прикосновений она отступала, таяла, как под рассветным солнцем тает мокрый и липкий болотный туман, и глаза Торина снова становились синими, а не мертвенно-темными. – Идем? – спросил Торин, потянув его за руку. – Идем. Давным-давно, лет двадцать назад, он сам точно так же спросил Лобелию, отчаявшись понять, хочет она того же, что и он, делает вид, делает все это назло матери и унылому Отто. А всего-то и надо было, что спросить. Только вот сейчас, ответив согласием Торину, Бильбо опять вспоминал тот вечер – не было ли ее согласие таким же неуверенным, как и его. Тогда это был летний вечер, и голову кружило от цветочного аромата и тепла, а сейчас Торин повел его в ближайшую комнату, которую смог открыть. Тут и кровати не было – только каменный стол, низкий и очень широкий. И едва пробивался сквозь зеркальные воздуховоды лунный свет. Бильбо хотел этого, действительно хотел, и пусть спину холодил камень – даже через наспех сброшенный плащ Торина и его же верхний камзол, – и между их телами просачивался холодный застоявшийся воздух – тьма отползала и отходила. Я рядом, мысленно повторял Бильбо, скользя ладонями по его спине, я здесь, я не уйду. Делай что хочешь, я тебя не оставлю, только не сходи с ума. Я останусь, только и ты тоже останься. Собой. Он будто снова ступал по весеннему синему льду – и видел, что лед готов в любую секунду поддаться и треснуть. И только его руками и держится. Они так и заснули, утомленные – не разнимая рук. Точнее, Торин задремал, а Бильбо просто остался рядом – словами-то его не уговоришь поспать, пусть хоть так. Если только один-единственный хоббит и может отвлечь Торина от золота – пусть так тому и быть. Как он заснул от усталости и напряжения последних дней – не заметил и сам. Их разбудили крики. Торин выскользнул из-под плаща, в несколько мгновений оделся и помчался в коридор, на ходу пристегивая перевязь. Бильбо поколебался и последовал за ним, одеваясь на ходу – увидят, и пусть. Небось все и так все поняли. Им навстречу выбежал запыхавшийся Ори – в глазах тревога, книгу прижимает к груди. – Там, на равнине… Армия идет, – выдохнул он, не дожидаясь вопроса. – Люди из Эсгарота. И еще армия, из леса. – Трандуил? – И не только, – к ним подошел Двалин. – Мы заметили стяги Ривенделла. И еще один, незнакомый. Идем, сам посмотришь. – А если они не хотят ничего плохого? – спросил Бильбо. Ему не верилось, что эльфы, Дивный народ, могли прийти со злом. Пусть даже армию привели. Это эльфы, не могут они, не могут, и все тут. – Если с добром пришли? – То-то нас все от похода отговаривали. За золотом они пришли. За нашим золотом. – Ты выйдешь к ним? – Выйду и спрошу. С добром армиями к чужим стенам не ходят. – Я тоже иду. Торин обменялся быстрыми взглядами с Двалином. – Стой за моей спиной. Увидишь у кого луки – сразу уходи. Солнце едва поднялось, но фигуры тех, кто выехал вперед, к самому подножию отвесного склона, который и венчала стена, были уже различимы. Бильбо разобрал и лица – Торин все время оттирал его назад, но даже несмотря на это, он подобрался к парапету, встал так, чтоб не мешать гномам, и пригляделся. Лесного короля он узнал сразу, как и Элронда; эльфийку – гордую, царственную, с волосами цвета солнечного золота, – мельком видел в Ривенделле; имени он не запомнил, зато запомнил безмерный почет и уважение. А четвертым был человек. Тот самый Бард, который спас их из реки. Хмурыми и недобрыми были лица гномов. Фили и Кили стали за плечами Торина – они трое в сияющих золотым блеском доспехах казались древними воителями из эльфийских сказаний. Бильбо вспомнилось вдруг, что в этих самых сказаниях гномы нередко выставлялись не особенно добрыми и светлыми – не так много он тех сказаний слышал, так, в Ривенделле урывками. Но ему запомнилось, как один эльфийский король повздорил с гномами из-за дивного волшебного ожерелья и чем это кончилось. Тогда он думал: вот ведь глупости, гномы вовсе не такие, они благородные и чистые душой (хотя любят поесть, выпить и страшно храпят по ночам). А теперь ему казалось, что эльфы не так уж неправы. Бард двинул лошадь на полкорпуса вперед, приветственно вскидывая руку. Эльфийские владыки повторили его жест, и Бильбо показалось, что в руке эльфийской госпожи, чьего имени он не помнил, сверкнул отблеск звездного света. Кольцо в кармане налилось холодной тяжестью. Торин шагнул к самому парапету. Солнце ослепительно ярко отразилось от его шлема. – Зачем вы явились с оружием и как грабители? – спросил он, даже не поприветствовав явившихся гостей. Бард привстал в стременах. – Мы пришли не как грабители. Мы пришли за своей долей. Лицо Торина потемнело. Людям и эльфам там, внизу, видно не было, зато Бильбо прекрасно видел, какой яростью полыхнули его глаза, какой мутный и душный гнев начал подниматься в них при словах «за своей долей». – Здесь нет вашей доли, – и каждое слово падало тяжким молотом. – Нашей кровью оно оплачено и нашим останется. – Дракон пал от моей руки, а наш город разрушен, – спокойно возразил Бард. – Смауг хранил сокровища, похищенные в Дэйле. Мы не требуем вашего, мы лишь просим вернуть наше. – А мы следим, чтоб свершено было по чести, – подхватил Трандуил. Эльфийская госпожа покачала головой. – Вашего золота здесь нет, – отрезал Торин. – Вы пришли как грабители, надеясь найти наши кости, но мы дома, а я Король. Вы не войдете в Эребор. – Мы дадим вам время одуматься, – сказал Бард. – Нас много, король Торин. Вас четырнадцать, а припасов в Эреборе нет. Мне не хочется вас вынуждать, но моему народу нужно наше золото. Стоило ему вновь упомянуть золото, как Торин зло оскалился. – Ни монеты вы не получите, раз пришли как мародеры и грабители. И живо уберетесь от наших стен. – Одумайся, – повторил Бард. – Мы не желаем ни зла, ни войны. Нам город строить надо. Зима близко, а у нас крыши над головой нет. У нас дети голодные. А у вас – золото наших предков, наше по праву. Вашего нам не надо. – Идем, – негромко сказал Торин, так, чтоб внизу слышно не было. И прибавил, уже громче: – С грабителями мы бесед и речей не ведем. Может быть, стоило вмешаться. Коснуться руки, напомнить, что жизнь драгоценна, что народ Эсгарота помог им, что эльфы – свет Средиземья и не станут угрожать. Но Бильбо чуял – при всех нельзя точно, Торин только разозлится еще хуже. Может, стоит попробовать ночью, если Торин снова захочет разделить с ним ложе. – Что делать будем? – спросил Двалин, едва за ними закрылась дверь, ведущая на улицу. – Эребор неприступен, но Бард верно говорил: припасов у нас нет. И охоты здесь не будет, ночные вылазки не помогут. – Весть пошлем, – усмехнулся Торин. – С воронами? Думаешь, они уцелели и помнят, чему их обучали? – Эребор говорит – помнят. Двалин поднял брови, но промолчал. Бильбо уже не знал, за голову ему хвататься или трясти Торина за плечи, чтоб одумался. Золотое безумие нарастало словно бы с каждым часом, а времени у них и правда не было. Не было припасов, не было сил, да и вообще – не должно было поступать так с людьми. Что за весть с воронами, Бильбо увидел сам. На соседнем склоне Торин отыскал воронятню, объяснив по дороге, что у этих древних мудрых птиц с гномами давняя дружба. Гномы дают им дом, приют и пищу, а вороны, когда надо, относят послания именно туда и именно в те руки, в какие попросят. Потому что еще с изначальных дней так повелось, что вороны лишь немного уступают орлам в мудрости, хотя и существенно – в силе, зато куда как более дружелюбны и сговорчивы. – Мой двоюродный брат Даин Железная Стопа из Железных холмов будет рад прийти нам на помощь, – пояснил Торин, привязывая письмо к лапке ворона. Тот поклонился, моргнув желтым глазом, сделал круг над их головами и потянул к востоку. – Его народ не бедствует, но они тоже хотели бы вернуться на нашу древнюю родину. Слова о том, что Железные холмы давно обжиты и тамошнему королевству лет немногим меньше, чем Эребору, Бильбо оставил при себе. Все равно услышать их Торин готов не был. Не услышал бы. Зато мог бы разозлиться сильнее. – Даин приведет армию? – спросил Бильбо вместо этого. – И одну из сильнейших в Средиземье. Ты увидишь, что наш народ способен постоять за тебя и сладить с любыми грабителями. И снова потянулось ожидание. Торин продолжал искать Аркенстон, а припасы таяли на глазах. Бильбо старался, как мог, растягивать на подольше, тем более, охваченные жадностью гномы и сами забывали поесть – но он отчетливо понимал: никаких нескольких дней у них нет. Еда кончалась, а вода кончалась еще быстрее. Гномы по очереди несли дежурство. Бильбо появляться на стене было запрещено – Торин сказал, что эльфы, может, в спину и не выстрелят, а вот люди могут, так что нечего лишний раз провоцировать и подставляться. Бильбо спорить не стал. Он надевал кольцо, незаметно пробирался наверх вместе с остальными и смотрел – на эльфийские войска, на людей, на далекое Лихолесье, – и тянуло холодом от кольца: скоро будет битва. И не будет ничего этого. Погибнешь ты, погибнет гордый Торин, который сломается, но не согнется, погибнут те люди, которые просто пришли вернуть свое… Можно убежать, – подумал он как-то вечером. У них кончилась вода, а небо даже дождей не обещало. Пути к подземным источникам все еще были завалены, и в четырнадцать пар рук расчистить их они все равно не могли. Сколько они еще так протянут? Два дня? Три? А когда подойдут войска Даина, что они принесут – кровь и смерть? Бессмысленные, бесполезные жертвы? Звездный камень в его руках отзывался мягким солнечным теплом. По ночам – или когда удавалось хоть ненадолго задремать – приходили черные видения. Бильбо видел огромные армии – орки, смуглые незнакомого рода люди, иные люди – высокие и темноволосые, в сияющих доспехах. И другие армии – эльфы, люди, неуловимо схожие с эльфами. Бильбо показалось, что он увидел и узнал Элронда и Трандуила; были там и иные, незнакомые. Он просыпался. Весь дрожа, не понимая, будущее он видит, войну, которая вспыхнет, если Торин не одумается, – или же то, что давным-давно уже случилось, как в тех видениях, которые пришли с кольцом. – Ты веришь в то, что делаешь? – спросил он Торина после первого же такого видения. – Что так должно быть? Торин, казалось, и не понял вопроса, точнее, понял по-своему. – Все идет как должно, не тревожься. Пришла весть от Даина. Они будут здесь через три дня. Осталось недолго. Экономь силы и не снимай кольчугу даже на ночь. Бильбо кивнул. – А воду мы найдем, – продолжил Торин. – Я скалу сворочу, но воду для тебя найду. Крепкая, жесткая ладонь сжала его плечо сильно-сильно, так, что сквозь кольчугу чувствовалось. На мгновение сквозь золотую жажду вновь проступила родная горькая синева. Три дня. Если они протянут. А потом будет битва, потому что… потому что Даин, увидев эреборское золото и эльфов, даже раздумывать не станет. Не особенно на что-то надеясь, Бильбо попробовал спросить Балина, мудрого и спокойного Балина: его доля как взломщика – одна четырнадцатая, и что если предложить Торину отдать людям ее? Ему не жалко, и так можно разойтись миром… Балин горько рассмеялся. – Не вздумай повторить это в лицо государю. Золото Эребора Эребор не покинет – вот его слово. Он не станет слушать даже тебя – не стоит. И последняя надежда что-то изменить растаяла. Исчезла. Бильбо снова надел кольцо и, невидимый, ушел на стену. Дозор несли все еще пристально – хотя Бильбо заметил, что не особенно они и вглядываются. И так ясно, что ни человеческие, ни даже эльфийские разведчики подобраться близко просто не сумеют. Наступил вечер, а Бильбо все так же молча сидел, оглаживая кончиками пальцев искристые грани звездного камня – глубоко в кармане. Ори и Глоин ушли внутрь, их сменили Бофур и Бомбур. Стремительно темнело; отзвуки солнечного света смешивались с лунными лучами – последняя такая ночь, завтра луна взойдет уже слишком поздно, – и в смешении света над головой зажигались первые звезды. Там, внизу, загорелись костры эльфов и людей – словно опрокинутое звездное небо. Бильбо смотрел, как мерцают в темноте огоньки, на небе и на земле, незаметно его сковала дремота. В этот раз он увидел выжженную дотла равнину, серый горький пепел и одиноко стоящую гору, которая извергала пламя. Равнина была похожа на пустошь вокруг Эребора, гора – на Эребор, и все же Бильбо не знал, мерещится ему сходство или и вправду именно так изменила бы их война. Если это просто сон, если это прошлое – ничего страшного. А если это их будущее – получится, что он знал, но ничего не сделал, чтоб предотвратить. Решение пришло само. Торин жаждет Аркенстон, Торин любит свою Гору и свой народ – сильнее, чем ненавидит эльфов. Любовь сильнее и жадности, и гордости. Любви к нему, Бильбо, недостаточно, и в ней такой силы нет – но есть Гора и гномы, а Торин в первую очередь король. Сердце Горы, сердце народа гномов. Вот что сейчас не просто на сердце у Торина, а само сердце и есть. Бильбо подошел к самому парапету, перегнулся и посмотрел вниз. Да, не заберешься. А вот спуститься можно – если стащить веревку, обвязаться покрепче, и еще если у тебя чуткие и гибкие ступни. Веревка нашлась быстро. Лежала себе в караулке, прочная, тонкая и легкая. Эльфийская – почему-то понял Бильбо. А гномы, наверное, не поняли или не помнили, от кого она когда-то досталась, а то выбросили бы. Ему было очень холодно. Ночь стояла ветреная, а ветер дул с востока и нес зимнюю стылость, но холод шел изнутри. Потому что Бильбо прекрасно понимал – можно сколько угодно объяснять себе, что войну хочешь остановить, что друзей спасаешь, зараженных золотым безумием, что безумие еще может отступить, а друзья потом поймут, но глубоко в душе все равно знаешь: не простят и не поймут. Ничего у них с Торином не будет. Его самого, может быть, вообще не будет, потому что такого не прощают, за такое заставляют платить – но зато, быть может и если все получится, останутся в живых и гномы, и люди, и эльфы. Ну и дурак же вы, мистер Бэггинс, усмехнулся он сам себе. Отменный, прямо скажем, дурак. Накрепко привязав веревку и закрепив ее так, чтоб гномам видно не было, Бильбо перелез через парапет и начал спускаться. Пока он выжидал, стемнело уже полностью, луна спряталась за склоном Эребора, а свет звезд не мог выхватить из темноты его тень. Он спускался медленно, то и дело останавливаясь передохнуть. От нехватки воды и пищи кружилась голова, но Бильбо вспоминал свое видение и двигался дальше. Некуда тянуть. Нет времени. Сейчас – или никакого будущего у них не будет вообще. Чтоб добраться до пологих холмов у подножия, ему понадобилось несколько часов. Небо на востоке посветлело, а звезды поблекли; предрассветные сумерки окутались сырым туманом, и Бильбо плотнее запахивался в плащ. Огни костров виднелись вдали сквозь туман; до Бильбо долетали отзвуки песен и переливчатого эльфийского говора. Кольцо он снял. Придешь как вор – слушать не станут и правильно сделают. На переговоры идут открыто и с открытыми ладонями. Он надеялся подойти к дозорным, но никак не мог услышать и увидеть их. То ли туман мешал, то ли эльфийское волшебство – кто их знает, на что они способны. Идти приходилось вслепую; туман искажал расстояние, Бильбо то и дело спотыкался, не видя, что делается под ногами. Все тяжелее и тяжелее делалось кольцо в кармане, а еще тяжелее было от мысли, что там, в Эреборе, его отсутствие, скорее всего, уже заметили. Пусть и не поняли. – Стой! Звонкий голос – эльф, не человек! – раздался прямо над головой. Приближения чужого Бильбо не заметил. Он остановился с поднятыми руками, и из тумана выступил светловолосый начальник патруля, виденный еще в Лихолесье. За его плечом маячила капитан стражи Тауриэль, хмуро сдвинувшая брови. – Ты тот полурослик, что был с Торином? – спросил светловолосый. – Сбежал от них? – Н-не совсем. Меня зовут Бильбо Бэггинс, и я бы хотел поговорить с вашими предводителями. С Элрондом, с Трандуилом и с той госпожой. И с Бардом тоже, потому что это касается всех. Эльфы переглянулись. – Идем, я провожу тебя в лагерь, господин Бэггинс. Свое дело можешь пока изложить мне. Я Леголас Зеленый Лист, сын Трандуила, – улыбнувшись светло и открыто, эльф поклонился ему. – Может, я даже смогу подсказать тебе что-нибудь дельное. Ты ведь не из страха и не ради предательства сюда пришел, так ведь? Бильбо смог только кивнуть. Ему очень хотелось с облегчением выдохнуть – вот, эльфийский принц повстречался, может, они теперь сами как-нибудь разберутся, как остановить войну? Но он прекрасно понимал: нет, не разберутся. Они не знают Торина и не видели, что с ним стало. Они не знают о Даине. Они сильные и мудрые, но они не знают, что творится. И уж если начал что-то делать – делай до конца. – Прости, принц Леголас, но сказать я могу только владыкам. – Ты хочешь не допустить крови? Знаешь что-то, что может остановить войну? – Да. Надеюсь, что да. – Тогда идем скорее. Тауриэль, я провожу его в наш лагерь, а ты позови Барда, пожалуйста. – Будет сделано, – откликнулась капитан и тотчас растаяла в тумане. Эльфийский лагерь, как заметил Бильбо, был наготове. Здесь почти не спали – да нужен ли эльфам сон?.. Этого Бильбо, впрочем, не знал, хотя и был готов поверить, что нет. Многие собрались у костров, кто-то играл на лютне и пел, кто-то разговаривал. Завидев Леголаса, его приветствовали. На Бильбо не обращали внимания – наверное, считали, что раз сын одного из их королей ведет по лагерю хоббита, значит, так и должно быть. Они пришли к самому большому шатру, велев подождать, Леголас скользнул внутрь. Там тоже пели – и пели так, что едва вслушавшись, Бильбо застыл. Негромкий голос больно бередил сердце; слова были эльфийскими, и Бильбо не понимал их, но слышал горечь и печаль, а перед глазами вставали дивные корабли-лебеди, объятые пламенем. Менестрель смолк, оборвав песню на середине фразы, и видение исчезло. – Входи, сударь Бэггинс, – позвал Леголас. Бильбо вошел, робея. Его опять охватило сомнение: правильно ли то, что он делает?.. Да нет, нет, правильно, они мудрые, они сумеют верно распорядиться тем, что он им принес! Конечно, правильно! В шатре было темно, горели только несколько свечей. Наверное, эльфам свет был не нужен, чтоб видеть и друг друга, и все вокруг. Они же, если верить преданиям, при свете звезд проснулись, когда не было ни солнца, ни луны… Эльфийская госпожа, сейчас, в сумерках, еще более прекрасная, чем в залах Ривенделла, сидела возле менестреля. Его лицо скрывали тени. Король Трандуил стоял у входа, осунувшийся и уставший по сравнению с тем, каким Бильбо видел его в королевских покоях Лихолесья, когда хотел выкрасть ключ и карту. Видя их рядом, Бильбо понял вдруг, какие они разные, хоть и эльфы. Трандуил, может, не нес в себе такого света и мудрости, зато выглядел куда как проще, понятнее и ближе. Как и его сын, как и капитан Тауриэль. Менестрель начал было подниматься, чтоб выйти, но госпожа остановила его. – Останься, Кано, – мягко, будто старшая сестра – младшему брату, сказала она менестрелю, и тот вернулся на место. Трандуил покосился на нее. – Не стоит ему одному быть, – сказала она и обернулась к Бильбо. – Доброго утра тебе, Бильбо Бэггинс. Я Галадриэль, владычица Лориэна. Будь же моим гостем. Ему предложили фруктов и мяса; на мгновение Бильбо удивился, в Ривенделле он успел решить, что эльфы мясо не едят. Эти, однако, очень даже ели – что Трандуил, что владычица Лориэна Галадриэль, что ее менестрель. То ли в Ривенделле посмеялись над гномами, то ли у разных эльфов разные привычки. Пока ни Бард, ни Элронд не появились, менестрель успел спеть еще несколько баллад – тихих и светло-печальных. Бильбо, обычно оценивавший пение чисто по-хоббичьи (главное – чтоб было душевно, можно было подпевать и чтоб пелось легко), забывал, где находится и что происходит – потому что горел чудесный зеленый луг, обращаясь в пепельную равнину, девушка, прекрасная, словно утренняя заря, возвращалась к тому, кого любила, сквозь смерть и горе, и снова горели лебединые корабли. Может, это была магия почище гэндальфовой, а может, просто дивный дар. Бильбо показалось, менестрель был болен – он молчал, когда не пел, вздрагивал, когда к нему обращались, и все оглядывался на владычицу Галадриэль. Ему уже приходилось такое видеть – бедняжка Лилия потеряла всю семью в пожаре и повредилась рассудком, все искала свою младшую дочку, звала ее, а когда забывалась, вела себя точно как этот менестрель. Эльфы долго живут – может, он тоже потерял всех своих в какой-нибудь войне древности. Волшебство оборвалось, когда в шатер вошли Элронд, встревоженный и напряженный, и Бард, с таким видом, будто его оторвали от куда более важных занятий. Если Тауриэль бесцеремонно разбудила бедолагу, Бильбо прекрасно его понимал. Песнь оборвалась; менестрель стремительно поднялся навстречу гостям – и Бильбо с удивлением увидел, как Элронд, гордый властелин Ривенделла, который и на Торина-то поглядывал со снисхождением, с уважением поклонился ему. – Кано Макалаурэ, – сказал он, и в голосе его было почтение. И лишь потом он поприветствовал остальных. Бард хмуро кивнул собравшимся. – Надеюсь, это важно, – буркнул он, усаживаясь на скамью. – Мои разведчики только что принесли дурные вести. Галадриэль посмотрела на него с укоризной. – У нас гость, Бард. – А. Сударь Бильбо Бэггинс. Что, гномы все-таки решили поговорить? – Нет. И не решатся. Я… я пришел именно поэтому. В горле резко пересохло. Перед глазами снова и снова вставало лицо Торина. Его глубокие синие глаза. Его ладони – то сильные, то безумно нежные. Тяжесть его тела, будто каменная. И золотое безумие в его взгляде. – Гномы… у них что-то вроде проклятия. Я не очень понял, что происходит. Просто с тех пор, как дракон улетел, и мы остались в Эреборе, они только о сокровищах и думают. Они не станут делиться. Хуже того, Торин вызвал подмогу. – О чем я и говорю, – перебил Бард. – Гномья армия с Железных холмов идет прямо сюда. Их несколько сотен… – Пять. Пять сотен лучших бойцов Даина. Идут на помощь Торину. Эльфийские владыки молча переглянулись. – Я не удивлен, – вздохнул Трандуил и прибавил что-то на эльфийском. Менестрель вскинул голову и ответил – чуть иначе. Бильбо обратил внимание, что речь его звучала более мелодично и мягко – как шелестящие переливы морской волны. – Наши гости не знают ни квенья, ни синдарин, – напомнила Галадриэль. – Давайте говорить на языке, понятном всем. Опять они не о том, подумал Бильбо. Решают что-то важное, но совершенно неуместное сейчас. Никому из них нет дела до Торина и его отряда. Никто из них не знает, какой Торин на самом деле. Они не слышали, как он одним словом мог позвать за собой и не видели, как он ведет за собой свой народ. Они не видели короля – только захватчика. Наверное, нельзя их за это винить. Они будут предотвращать войну – или драться. До тринадцати гномов им дела нет. Это же всего тринадцать гномов. Совершенно не тот вопрос, которые обычно решают короли и правители. Значит, именно этот вопрос и будет решать один-единственный хоббит. – Я принес Аркенстон, – сказал он громко. Разговоры мгновенно стихли. Трандуил подался вперед, будто не веря. – Это сердце Горы, – пояснил Бильбо на случай, если не все знают, как называется главное гномье сокровище. – Сердце Торина. Я принес его, потому что чтоб его вернуть, Торин отдаст золото. И вы сможете уйти, а они там не погибнут с голоду. И войны не будет. – Ты уверен? – спросила Галадриэль. Ее глаза будто пронзали душу насквозь, выворачивая наизнанку, всего, целиком, даже то, что от самого себя прятал. – Да. Да, уверен. Аркенстон – все для него. Действительно его сердце. Я знаю, что странно звучит. Просто вы его не видели, а я видел. – И ты нашел его и принес сюда, чтобы отдать нам и позволить обменять на часть сокровищ? – Да. Совершенно верно. Смотрите. Быстро, чтоб не передумать, Бильбо сунул руку в карман и достал Аркенстон. Трандуил рванулся было вперед – не то перехватить, не то оттолкнуть, понять этого Бильбо не успел. Он просто достал засиявший звездный камень, и его ясный свет озарил шатер. Там, снаружи, солнце только поднималось, а туман, наверное, еще не разошелся. Здесь едва горели свечи. Но Аркенстон светил собственным пламенем, не теплым и не холодным, не греющим, не яростным, но будто обнимающим и уносящим куда-то на далекие берега. Свет, в котором смешались день и ночь. Светом изначальным. Истинным. И менестрель по имени Макалаурэ поднялся свету навстречу. Он больше не казался ни безумным, ни потерянным. Огонь камня будто зажег в нем его собственный, угасший, и теперь его душа снова вспыхнула. Глаза, казавшиеся бесцветными, стали теперь серыми и живыми. – Зря ты его достал, полурослик, – сказал Трандуил. – Теперь мира не будет. И Торину ты его тоже не вернешь. Макалаурэ шагнул вперед, как зачарованный камнем. И – хотя может, Бильбо просто показалось – с каждым его шагом камень горел все ярче, то ли радуясь, то ли приветствуя. – Аркенстон? – спросил Макалаурэ. Голос его стал громче и тверже. – Гномы назвали? Видно было, что слова на всеобщем он подбирал с трудом. Не привык. – Гномы. Он принял камень у Бильбо. Медленно, бережно, будто боясь обжечься. Сильные прохладные ладони на мгновение коснулись ладоней Бильбо, и он отдал камень – хотя сначала не хотел выпускать его из рук. Он и сейчас не собирался, да и не отдал бы – просто Макалаурэ взял, как так и должно было быть. – Ты не сказал нам, Трандуил, – голос Галадриэль звенел сталью и льдом. – Вы не стали бы бездействовать. Да, я все это время знал. И молчал. Потому что… Ты сама видишь, что с твоим родичем. Ваши клятвы мне безразличны. Я берегу свой народ, а они несут зло. – Об отце моем говоришь, синда, – сказал Макалаурэ. – Зло или нет, клятва была дана. Я – исполнил. Он вскинул руку с Аркенстоном, а тот сиял и сиял. – Он не жжет меня, как видишь, синда. Я искупил то, что свершил. Мы не хотели зла Дориату и твоему народу. Камень мой. Я исполнил, отец… – он снова сбился на эльфийский, и каждое слово падало, будто удар молота в кузне, гулом отдаваясь в ушах, и лопались тяжкие нити – рвались оковы. Бильбо понял только то, что окончательно перестал понимать, что вообще происходит. Какая клятва, кто чей отец, что такое или кто такой Дориат и что с ним сделали, какое отношение все это имеет к Аркенстону, что и почему Трандуил не сказал Галадриэль, кто, в конце концов, такой Макалаурэ… Зато понял главное: эльфийским владыкам снова не до их беды. Не до гномов, не до Торина, не до войск Даина. Нападут – будут драться, наверное. А так – нет. Их собственные проблемы, наверное, и правда важнее и срочнее, и, быть может, Средиземью лучше, если эльфы именно ими и займутся, а не гномами с их драконовой жаждой золота. Только не легче от этого вот нисколько. Бард склонился к нему и заговорщицки усмехнулся: – Знаете что, сударь хоббит? Пойдемте-ка пройдемся. Пускай эти мудрые разбираются без нас – сдается мне, намудрили они изрядно и разбираться будут долго. – Но Аркенстон… – А вы, сударь, взаправду верите, что его вам вернут? Я вот не очень. Пойдем. Они позовут нас, как что-то решат. Если решат, конечно. У них этот спор, по-моему, еще с тех времен, когда наши прадеды не родились. День уже разгорелся вовсю – солнце сияло пронзительно ярко, светло и весело. Бильбо бросил короткий взгляд туда, где, как он знал, была эреборская стена: не блеснет ли чей-то доспех? Не блеснул. Может, не было никого, а может, просто не видно. А его отсутствие уже наверняка заметили. И всполошились. И где-то там Торин сходит с ума от грызущей тревоги, не знает, что и думать… а может, ищет свой Аркенстон, а не своего… не его. – Не казните себя. Не ваша, сударь Бэггинс, вина, что так вышло. Знаете, я имел дело и с эльфами, и гномами – они упрямые очень. И упорные. У эльфов вовсе свой путь, нам непонятный, а гномы… гномы на нас больше похожи, но все равно другие. Мы с ними много торговали, я навидался и тех, и других. Гномы – как скала, а эльфы – как вода. – А люди тогда как кто? – спросил Бильбо просто чтоб не молчать. – А люди как люди. Живут, чтобы жить. Чтоб дети жить могли хоть чуточку счастливее, чем родители. И все просто – защищай свой дом, храни свою семью да соседу помоги, если надо. – Но вы сейчас упрямитесь так же, как и они. Из-за денег. – У нас говорят, что правитель – он как отец своему народу. В городе военное положение, так что кого войско слушает, тот и правитель. Так что весь город сейчас как одна моя семья. И не двое-трое детей голодных, а сотни. Так что все просто. Зима на пороге, и моей семье крыша над головой нужна и еда на столе. А уж у кого взять то, что и так наше, – у дракона или у гнома, который ведет себя как дракон, – значения не имеет… Скажите лучше, сударь, – сокровищ и правда много? – Много. Очень. Как по мне – даже сотой доли хватит, чтоб город отстроить… А я хотел попросить Торина отдать четырнадцатую часть – которая моя по контракту – вам. Слушать не стали. – Не стали слушать… и вы решил, что на Аркенстон Торин эту долю обменяет? – Да. На Аркенстон – да. Вы – все вы – не видели, как он искал этот камень и как говорил о нем. Это действительно его сердце. – А. Ага. Понятно. Бард надолго замолчал. Они бродили по лагерю – и Бильбо видел, как и люди, и эльфы готовятся к битве. По-разному: люди шутили, пересмеивались, ободряя друг друга, эльфы все больше молчали и переглядывались. Блестели на солнце начищенные доспехи и наточенные мечи, сверкала звонкая сталь. И никто не спрашивал – а зачем мы здесь? Для чего нам сейчас сражаться? Хотя, наверное, если б спрашивали – были бы плохие солдаты. Без Аркенстона Торин и слушать их не станет. Только обозлится еще сильнее, и ненависть в нем переломит то светлое, чем он еще держался. Он сгорит и перестанет быть – останется лишь драконова болезнь и пустая оболочка. А за ним перестанут быть и остальные двенадцать, потому что они пошли за своим королем, и без короля им идти некуда, а в Эреборе ни воды, ни припасов. – Знаете, сударь Бэггинс… – вдруг сказал Бард, выдернув его из грустных мыслей, – не знаю уж, как вы на это посмотрите, но одна идея у меня есть. Может, это и есть наш выход. Только ваше согласие нужно. И при эльфах я бы об этом не говорил, не поймут они – честные слишком, светлые, по-хорошему светлые... Трандуил, может, и понял бы, а эти, высокие – нет. И выход этот таков, что просить вас я не могу. Не просят о таком. – Ну так что за выход? – Я честно скажу вам, что увидел, хотя гостили вы у нас не так уж долго. Сердце Торина – не камень этот. Сердце Торина – вы, сударь Бэггинс. Может, конечно, я и ошибаюсь, но по-моему, так и есть. Ради вас он разве что Эребор не отдаст. Вы неплохо придумали – захватить его сердце, Аркенстон, и потребовать золото в обмен на него. Мы же можем потребовать золото в обмен на вас. – Но я здесь не в плену, я пришел сам. – Торин об этом не знает. – Он не поверит, что вы способны на подлость. – Он знает, что такое целый народ за спиной, зима впереди, а есть нечего и крыши нет. Он поверит, сударь Бэггинс. Мы, люди, не всегда вставали под светлые знамена. – А вы подумали, что вам с гномьим королевством бок о бок жить? – Подумал. Потому и говорю – о таком не просят даже друзей. Потому что обман нужно будет раскрыть. – А. Ясно. Затея Барда и вправду была – проще некуда. Он спасал свой народ, жертвуя Бильбо, и винить его за это он не мог. Чем, если уж на то пошло, выдача Аркенстона отличается от выдачи себя? Ничем. Бард, если рассудить, предлагал то же, что и затеял он сам, только выглядело несколько более… цинично. По-людски. А Торин все равно не простит. – Хорошо. Я согласен. Вы же гарантируете, что не нападете на гномов и оставите им жизнь? – Да, если нам самим не придется защищаться. Если Торин поднимет меч против моих людей или меня, стоять как истуканы мы не будем. Как, сударь Бэггинс, с таким раскладом вы согласны? «Прости, Торин. Слов ты не слышал, но умереть я не дам ни тебе, ни им, и можешь всю жизнь меня за это проклинать и ненавидеть». – Согласен. Это было страшнее, чем входить в сокровищницу, где спал Смауг. Страшнее, чем кошмары, которые приносило кольцо. Страшнее даже холодного пустого одиночества, которое нахлынуло в тот вечер, когда ему сказали, что Белладонна Бэггинс скончалась. Пути назад, понимал он, больше не будет. Больше не сделаешь вид, что пошел на разведку и потерял Аркенстон. Торин никогда не простит его – и по-своему, наверное, будет даже прав. Может, кто-то скажет – лучше было умереть, но не уступить. Может, кто-то скажет – предатель. И песен о его поступке петь не будут, и детям сказок не расскажут. Герои так не поступают. Вот разве что хоббиты, чужие в чужих странах, хоббиты, которые не хотят никаких героических смертей, а только чтоб был мир с соседями, все живы и счастливы. Таких героев не бывает. Все разговоры с гномами вел Бард. Бильбо словно впал в какое-то мертвенное оцепенение. Вот только что они выезжали из лагеря – Бильбо впереди Барда, в его седле – и вот уже стоят у стен. Только что там, наверху, отчаянно-голодно позвал его Торин – и вот уже открываются одни из нижних мелких ворот, и люди начинают грузить первую подводу. Время летело так быстро, совсем не желая задерживаться, дать оттянуть момент разговора с Торином и признания. Пока они не поговорили – можно было вспоминать то, что было. Потом не станет и воспоминаний – потому что какое право у Бильбо будет на них? Несколько раз Бард незаметно сжал его руку, ободряя. Не очень-то у него получилось – учитывая, что второй рукой Бард держал меч у его горла. От этого не было страшно или неуютно – но страх Торина он чувствовал даже не видя глаз, и от этого становилось мучительно больно. Почему, почему спасать кого-то, делать то, что считаешь должным, приходится пополам с ложью? – Идите, сударь Бэггинс. Золото мы забрали, и… если что, я и мои люди недалеко. Эльфам сам скажу. Торин встретил его молча. Обнял, стискивая до боли, так, что дыхание перехватывало. Прижался губами к его волосам, что-то шепча на кхуздуле. Гномы стояли рядом и смотрели, и по их взглядам Бильбо понял – по крайней мере некоторые если и не знают, то догадываются, что он сделал. – Назови имена всех, кто хоть чем-то обидел тебя. Они умрут. Вот и все. Вот и кончилась сказка про хоббита, волшебное кольцо и любовь, которой на свете быть не должно. – Никто не причинял мне вреда, Торин. Я пошел и сдался сам. Я… – сказать про Аркенстон оказалось выше его сил, и он закончил по-другому. – Я сдался, чтобы в обмен на меня ты отдал им золото. Потому что они не ушли бы. Мягкую, глубокую синеву стремительно заволакивала темнота. С каждым словом лицо Торина каменело, словно из него по капле уходила жизнь. Бильбо говорил и видел, как с каждой секундой все дальше и все глубже между ними пропасть. Потому что не имело для Торина никакого значения – зачем, почему, отчего. Бильбо смотрел в его глаза и видел главное: «Ты меня предал. Я люблю тебя, а ты меня предал». – Уходи, – просто сказал Торин пустым и безжизненным голосом, когда Бильбо закончил. – Исчезни. – Уйти?.. – Бильбо Бэггинса для нас больше не существует. Вон. Они отвернулись – все тринадцать – и ушли в приоткрытые ворота. На самом пороге некоторые обернулись – сквозь нарядные шлемы Бильбо все же узнал Ори, Фили с Кили и Бофура. Ори сделал какой-то неопределенный жест, но Бильбо так и не понял, к чему это было – поддержать или показать, что он и их тоже разочаровал… нет, предал. Вот и все. Вот и кончилось Приключение. Наверное, думал Бильбо, люди одолжат ему пони, а может, можно попроситься с Элрондом и его войском до Ривенделла – в одиночку он никуда не дойдет. Наверное, оттуда уже проще будет добраться до дома, а дома… да не будет теперь никакой жизни ни дома, ни в пути. Сам только что все разрушил. – Сударь Бэггинс! Бард словно из-под земли вырос. Бильбо вздрогнул – он успел позабыть о нем. – Гномы Даина в полудне пути. И… эльфы нас зовут. Они сами узнали, что мы тут с вами провернули. И еще вернулась эльфийская разведка, так что горевать будете потом. У нас сейчас военный совет.