Галстук и бабочка

      Я замираю как статуя и почти не дышу, трепетно слушая это идеально равномерное биение сердца, мягко прилабунившись к широкой груди, на которую натянут такой знакомый бархатный пиджак, на которой так легко уселась родная белоснежная рубаха. Стук сердца был таким же безупречным, как и его хозяин, к которому я так плотно жмусь, словно напуганный большой и сложной жизнью ребенок к знающему все на свете родителю. Джеймс - мой учитель, мой идол, мой пример для подражания, - медленно и с какой-то глубокой лаской расправлял складки на моем костюме, поглаживая "живой" рукой по изогнутой в форме эмбриона спине.       Я окончательно сбился со счета, - который раз я прихожу к нему, завидев страшный сон? Объятый бессонницей, неизведанной тьмой, пуганный мелкой букашкой или странными звуками, которым я не могу дать объяснение? А он все жалеет меня, вроде бы понимает, старается понять, утешить, и его совсем не волнует причина, по которой я сейчас нахожусь в его теплой постели, укрытый нежным облаком одеялом, все еще обдумывающий свою глупую выходку, но уже без слез на глазах. Одаренный лаской и почти родительской любовью, которая недоступна простым клонам, безбожно созданным в результате какой-то ошибки, я вновь заставляю себя успокоиться под влиянием сонного взгляда учителя и мелкой усмешки. Мол, такой большой, а ведет себя как совсем еще дошкольник. Но мне это было неважным, у меня уже слипались глаза, усыпленный якобы колыбельной его сердца, очередным стуком, вторящимся раз за разом. Удивительно, но без этого всего спалось мне гораздо сложнее...

***

      Меня будит тихий шепоток и легкие, еле ощутимые похлопывания по спине. Я чувствую себя лежащим где-то в открытом цветочном поле, обдуваемый теплыми зефирами, целующими мое ухоженное личико, но только я открываю глаза после ночных похождений, понимаю - целуют меня совсем не зефиры, а ангельские губы моего учителя. И этому я рад даже больше. Казалось бы, даже затхлая душная комната рядом с предметом воздыхания становилась уютной и чистой, а воздух в ней - свежим и почти горным. — Утро уже давно, соня, — прикрыв глаза, заставил меня посмотреть на полуразбитый будильник Джеймс.       И он был прав. Я проспал на целый час время "подъема" на базе. Но рядом с ним я готов был спать как минимум вечность. Снова уткнулся в его могучую грудь и хорошенько зевнул, прогибаясь в спине лучше всякого кота. Я услышал под ухом сиплый смешок, и на голову мне легла теплая рука, почти горячая, и стала по-хозяйски, но, тем не менее, почти робко, перебирать между пальцев мои кудри. Я не возражал. Мне это нравилось.

***

      Бах! Из пистолета повалил легкий дымок. Джеймс оставался спокойным и непоколебимым, явно дикая кошка в засаде, лишь всматривался в самый конец просторного потрепанного временем зала, где в ряд стояли мишени, скучающе ожидающие своей очереди на скорый и неизбежный расстрел. Я тоже бросил заинтересованный взгляд вдаль - наверняка Бонд попал в самую сердцевину хлипкой деревяшки. И мои ожидания оправдались. Отверстие от пули виднелось даже с противоположного конца помещения.       Только вот я не думал, что Джеймс мог выстрелить одновременно с этим и мне в сердце одним лишь беглым взглядом. И это была самая безболезненная пуля, самый слабый пистолет, ведь я не истекал кровью, бившись в предсмертных агониях, и даже не было похожего отверстия, что красовалось на бедной мишени, нет! Я лишь ощутил странное чувство такой сильной привязанности, искренней любви, я любовался фигурой учителя и был так счастлив сейчас находиться рядом с ним. Восхищение его мастерством, его стрельбой, будто это было обычным для него делом, как осушить стакан воды залпом. И он это все видел. Знаю, он видел мой зачарованный и опьяненный взгляд, мою улыбку, явное непонимание существованию такому профессионализму.       А потом стрелял я, и я тот ученик, который никогда не превзойдёт учителя. Руки подрагивали, потели, вечно пытались взять тяжелый пистолет понадежнее, будто он мог тотчас отрастить крылья и улететь, как воробушек, если его не держать крепко-крепко. Джеймс стоял поодаль, лениво указывая на ошибки в стойке или на то, насколько я волнуюсь. Я, признаться, боялся его разочаровать. Упершись ногами в потрескавшийся деревянный пол, я сделал глоток воздуха и нажал на курок. Послышался шумный вздох слева от меня, как раз там, где стоял учитель, а потом шаги в мою сторону. — Ты опять закрыл глаза, стреляя, — пожаловался Джеймс, мягко положив руку мне на плечо.       А ведь я и не заметил этого. Обиженный на самого себя, я повернулся к цели. Не попал! Совсем не попал! Брови сами поползли вниз, а уголки губ разъехались в стороны, кислая мина - как бы описал меня сейчас учитель. А нетронутая мишень, кажется, смеялась надо мной своим целостным и сохранным видом.       Потом была еще одна попытка. Уже не такая обнадеживающая, ведь я попал, хоть и след от выстрела красовался почти с краю. А после Джеймс предложил свою помощь, и варианта отказать у меня не было. Тот встал сзади меня, плотно прижимаясь к спине, и положил свои руки поверх моих, - наверняка сразу понял, что те дрожат, из-за чего мне становилось стыдно. Я дышал тяжело, казалось, Бонд чувствует каждое мое движение, каждую мою мысль, каждое изменение в моих эмоциях. Зато теперь я уже не чувствую себя таким уж беспомощным. — Вот так. Ты молодец, — похвалил! — а теперь стреляй. Ну же, все хорошо.       Так бывал еще один выстрел. Почти в цель. И еще один, и еще, и все попадали либо в красную сердцевину, либо рядом. Я улыбался, я чувствовал восторг происходящим, это было лучше любого праздника, эйфория и гордость за себя накрыла с головой. Джеймс - такой серьезный и, казалось бы, со стороны никогда не испытывающий вообще каких-либо чувств, - улыбался и лишь поддерживал меня в моих начинаниях. Так прошла еще одна тренировка.

***

      Я сложил руки на груди, выпрямился, надул щеки и сильно-сильно хмурился. Ссора началась внезапно, проблемы были масштабного характера! От этого зависела вся моя жизнь! А для Джеймса это как будто вилами по воде писано. Паук в моей комнате — это серьезно, вообще-то. Никак не заботится о моей безопасности! Что за учитель, что за напарник! Думает только о себе, а как же я?! Я шмыгнул носом и начал нервно топать ногой. Бонд повернулся ко мне, обращая внимания на эти назойливые звуки. Я не прекращал. Мы сверлили друг друга взглядами и снова выглядели как кошка с собакой. — Паук тебе ничего не сделает, — устало повторил Джеймс. Его явно нервировало мое поведение, но я не прекращал, — он боится тебя больше, чем ты его. — Ага, слышал я это. Но он был на моей кровати!!! Понимаешь?! — я уже перешел на крик, — это мерзкое паукообразное!!! На моей кровати, Джеймс, прямо рядом со мной, Джеймс!!!       Глубокий вздох с его стороны. У меня была натуральная истерика, я сжимал руки в кулаки и с ярким выражением описывал паука - большой, явно сантиметров 10 или 20, длинные ноги - по локоть, 8 бешеных глаз и острые как лезвия бритвы клыки и жвала. Но для Джеймса это была букашка в несколько миллиметров. Просто кошмар, как можно не видеть таких элементарных вещей? Иногда мне кажется, что Джеймс просто слепой котенок!       В итоге учитель настойчиво прижал меня к своей груди. Я мало сопротивлялся, лишь обиделся, как мышь на крупу, а сам чуть не плакал. Пауки — моя фобия. Джеймс это прекрасно знал, тем не менее, так отстраненно со мной поступал. Ну как так можно, а? Все же моя истерика была вновь сбита изнеженными поглаживаниями по моей, как Бонд говорил, хрустально хрупкой спине. И я вновь почти заснул лежа у него на сильном плече.

***

      Но вот Джеймс снова куда-то ушел. То ли на миссию, то ли на тот самый склад BOBSOC, где они брали еду и оборудование для базы, но обещал вернуться скоро, живым и целехоньким. Я остался на полупустой базе, и в такое время я часто любил сидеть в комнате Джеймса, наслаждаться еле заметным запахом его присутствия здесь. Учитель об этом знал и никак не возражал, наоборот, даже рад был, что у него есть такой верный и преданный пес. Только вот было одиноко. Очень одиноко. Этот постоянный грызущий изнутри страх, что в один день Джеймс с миссии не придет, как бы я его не ждал, как бы он сердечно не обещал вернуться. Я все равно боялся за его сохранность. На миссии меня не брали - еще не готов, еще зеленый. Я понимал, поэтому сильно не напрашивался, хотя немного обижался. Лежа в его постели, я считал минуты, постоянно прислушивался к звукам - не слышно ли шагов за дверью? Не возвращается ли кто?       Но меня облепил лишь этот пугающе надоедливый звук непробиваемой тишины. Говорить с самим собой не очень хотелось — успокаивало это мало, да и я не мой шизанутый братик с поехавшей крышей. Поэтому я поудобнее устроился на перинных подушках, с ожиданием уставившись на плотно закрытую старую дверь, вокруг которой уже облетела штукатурка. В здании давно пора сделать ремонт, но материалов не хватало. В конце концов, рассматривая каждую трещинку в стене, я, не заметив того, провалился в царство Морфея...

***

      Жалобный стон открывающейся двери. Я слабо разлепил глаза и поднял голову с обнимающей меня кровати. Джеймс вошел в комнату и весело фыркнул, завидев сонного меня. Я не понял, что ему показалось смешным, но я не стал сильно заморачиваться с этим, лишь улыбнулся его приходу, потихоньку приходя в себя после дневного сна. Учитель присел возле меня и погладил теплой рукой по голове. Удивительно, но он редко нежил меня железной. Хотя я не жаловался - от ласкающего протеза приятного мало. Мы снова лежали, плотно прижимаясь друг к другу. Точнее, я пытался чуть ли не слиться с ним воедино, а он меня обнимал, вновь кропотливо выглаживая мою спину, будто прилизывая шерсть. Я почти мурчал под ухом учителя. Мне так посчастливилось проводить с ним время!

***

      Кстати, не всегда наши встречи проходят так гладко, как сейчас. Помню, один раз Джеймс пришел раненый - рука истекала кровью, а под локтем красовался неглубокий порез. Говорил, что зацепился просто за что-то, поцарапался, а я панически боюсь вида и запаха крови. Тем более, когда ранен учитель! Мой учитель был ранен! И лечили в итоге не его, а меня. Ведь я мало того, что в обморок упал и больно ударился, так меня еще и чуть не стошнило. Подумал, что все, конец, как я и предполагал. Чуял же я - что-то случилось. А я все только преувеличиваю... Актерство, только вот зачем оно мне было нужно именно в такой момент - неясно. Я и сам мало что помню с того дня. Все как-то машинально произошло.

***

      За окнами закат уже играл свои краски, когда я постучался к Джеймсу в комнату, держа подмышкой свою подушку. Заранее решили, что сегодня я буду спать у него, чтоб завтра хорошо выспаться и провести спокойную совместную ночь. Толкнув уже давно изученную многолетнюю дверь, я робко зашел, сразу устремив взгляд на учителя. Джеймс сутуло сидел на краю кровати, рядом с ним стоял маленький поломанный кофейный столик, а на нем расположились два бокала и десертное вино. Завидев меня, учитель лишь пальцем поманил меня к себе, приглашая. Так я уселся рядом с ним, кинул подушку в другой конец кровати, а сам вопрошающе поднял кудрявую голову к Джеймсу. — Помнишь, я обещал тебе, что научу пить? — он тоже наклонился ко мне, приобняв за бок, — считай, сегодня ты хорошо потрудился, а я не забыл и раздобыл для нас это. Конечно, не самое лучшее, тем не менее, что имеется...       Я кивнул. Странные чувства наполняли меня - я давно хотел попробовать на язык это пойло, видел, что Джеймс иногда этим балует себя, поэтому его слова явно оживили меня. Я старался быть тихим, насторожился - для меня это казалось очередной тренировкой, но холодное лицо Джеймса озарила внезапная улыбка, словно солнце, вышедшее из-за туч.       Я не понял. — Глупыш, расслабься, для того чтобы пить больших усилий не нужно.       Учитель разлил содержимое изумрудной бутылки по бокалам - немного, бордовая жидкость, очень напоминающая кровь, еле покрывала дно. Видимо, он посчитал такую маленькую дозу алкоголя достаточной для первого раза.       Джеймс взялся за самую ножку и лишь двумя пальцами, - указательным и большим, - после чего поднял до уровня своих невзрачных тонких губ и круговыми движениями кисти руки помешал вино. Жидкость опасно лизала стенки стакана, норовясь выскочить из сосуда, но у неё ничего не входило. Тяжелые полупрозрачные капли поспешно стекали вниз, оставляя после себя лишь еле заметные полосочки следы. Бонд, видно, наслаждался этим видом, но подошло время и он, прислонившись губами к краю бокала, сделал один небольшой глоток.       Я повторил все в точности за Джеймсом, хоть и неумело, и робко, но под строгим руководством я попробовал для себя что-то новое. Полусладкая жидкость, кажется, отдавалась везде. Этот благородный привкус еще надолго засел бы во рту, но по наказанию учителя пришлось перебить его чистой водой. Закусок в виде фруктов у нас не нашлось, что малость огорчало, но нам ли привыкать.       А потом мы заболтались. Обо всем, чем только трогал нас внешний мир. О самом важном и не очень.       Скоро мы пребывали уже в обычную для нас обнимку, стянув с себя лишнюю одежду, - броские на глаза официальные костюмы, - мы оставались лишь в рубашках и брюках. Кидало то из жары в холод, то наоборот, и я не мог понять, действие ли то вина, то ли со мной что-то не так, но одно я знал точно - Джеймс на меня влияет больше, чем все, что меня окружает вместе взятое. И я любовался этими минутами.       И я неосознанно потянулся к Джеймсу за поцелуем, легко обнимая за широкие плечи. Даже не подозревая того, наши губы сомкнулись - мои немного пухлые с выразительными очертаниями и его более мужские, аккуратные, но такие манящие. И это охмеляло сильнее любого алкоголя. Я заглянул в его бездонные темно-синие, почти серые, очи и чуть не растаял прямо под ними. Они выражали такую сильную любовь, желание и лилейность, что хотелось всматриваться в них вечно.       Мою зачарованность оборвало более настойчивое, но все еще приятное лобызание. И мы оба углубились уже в его нотки. Это был мой чуть ли не первый в жизни настоящий поцелуй, поэтому я неумело пытался на него ответить, все же давая бо́льшую волю действиям со стороны учителя. Какой бы забавной не была эта ситуация, но учил он меня даже в этом.       Мы плавно перешли лишь на касания пальцами и вырисовыванием ими же не причудливых узоров по одежде. А потом снова целовались, но теперь мы рассыпали поцелуи ниже губ, оставляя их на шее, на ключице, на плечах и груди. Я даже не заметил, как в комнату проникла греющая атмосфера страсти, влечения, а чувство надежности в партнере лишь усиливало их. Мои скулы уже давно полыхали огнем, появилось неприятное чувство вязкости ниже живота, а Джеймс и не думал останавливаться. Что ни говори, мне пришлось сдаться и позволить делать с собой опытным рукам все, что им пожелается – забираться под мою тонюсенькую хлопчатобумажную рубашку, слабо трогать оголенные ребра и твердые от возбуждения соски, зазывно поднятые вверх.       Только когда чужая ладонь коснулась паха, я напрягся и начал ерзать, сминая эфирные простыни, но меня тут же понежили по щеке, отчего я снова обмяк всем телом и безмолвно посмотрел в глаза учителю. Джеймс оставался спокойным на протяжении всех взаимодействий, вот и сейчас он безмятежно оглаживал мои чуть выступающие бедра, останавливаясь на косточках. Я как-то тихо проскулил, будто выпрашивая дальнейших действий, а не длительных любований моим исхудалым, бледным юношеским телом.       Бонд это понял, на что я и возлагал надежду. Я развел колени в стороны, следуя его взгляду, и постарался максимально расслабиться, доверяясь желанному моменту. Несколько немудреных маневров с моей ширинкой, и вот Джеймс уже слабо водил пальцами по моему податливо вставшему члену, слегка мня его в своих руках. Я резко выдохнул, падая в подушки. Пусть те и были своею мягкостью несравнимы с движениями партнера, но сейчас я это совсем не чувствую, обратившись всем телом только к Джеймсу. Плавная, неспешная работа таких родных рук возбуждала куда сильнее своих домыслов, признаться, я нередко думал об этом моменте, о его стройном натренированном теле, которое полностью повторялось и в жизни...       Я не сдержался, в голос застонал, как только он коснулся головки, надавливая. Учитель поднял на меня задурманенные глаза, и я сразу прикрыл рот рукой, делая резкий вдох. Воздух стал таким, казалось бы, плотным, поэтому дышать приходилось чаще, глубже. Мурашки пробежались по низу живота, и он на мгновение впал, а я лишь сжал в кулак постельное белье. Джеймс аккуратно растер мою чуть потекшую сперму, прислонился губами к самой дырочке и медленно взял член наполовину в рот, усердно проведя по стволу языком.       На этом моменте я, кажется, выпал из реальности. Сил сдерживать сиплые стоны за зубами уже не было – они все уходили лишь на то, чтоб не кончить прямо сейчас, хотя еще несколько минут таких умелых терзаний и меня всего передернуло, я излился на чистые одеяла, еле подавая признаки жизни. Казалось, это был лучший вечер, что только мы проводили вместе. Джеймсу, видно, тоже нравился такой подход. Пока я ласкал его языком, он шептал мне всякие милости и успокаивающе гладил по голове – то надавливая, прося взять глубже, то по-обычному закручивая и без того вьющиеся пряди.

***

      Удивительно, но утро было действительно спокойным, пусть голова и немного болела. По крайней мере, терпимо. Я и учитель лежали прижавшись потеплее, и теперь даже сквозняк не мог разбудить своим морозящим дыханием. Время давно перевалило за десять, Джеймс все еще сопел в мою макушку – очень непривычно видеть его спящим, когда сам встаешь почти позже всех. Тут то мы поменялись ролями, хотя будить я его не собирался – вечер правда выдался насыщенным.       Я решил бегло осмотреть комнату и приподнялся на локотках, вытягивая шею, но ничего нового в ней не появилось за время моего длительного сна. Кофейный столик так и остался стоять на своем законном месте. Кристальные бокалы были оба пусты, а вот на дне бутылки еще оставалось нетронутым вино. Скомканная и грязная простынь откинута на другой конец продавленной кровати. Туда же отправлены и наши костюмы. Всю эту мятую кучу дополняли лежащие рядом друг с другом мой галстук и его бабочка.