Портрет Ангела

Пробка. По Мишиным ощущениям он стал ненавидеть их еще больше, потому что сейчас они не просто сжирали время, а неумолимо забирали его у них с Артемом. Он опять проклинал очередного тупого клиента, который не мог определиться, чего хочет, в конце-то концов, от этой жизни вообще и от Миши в частности. В чем для него заключается сложность выбрать из двух плиток одну? Не из двадцати, как было изначально, а, слава богу, уже из двух? Еще и жара эта проклятая. Хвала инженерам придумавшим разместить в машине кондиционер, а то он бы, наверное, начал уже на людей кидаться. Телефон заиграл мелодией установленной на Тёму. «Волнуется», — с улыбкой подумал Железнов и включил громкую связь: — Привет, родной, я тут застрял в тянучке, надеюсь скоро выползти. — Ты собирался раньше выехать, чтобы успеть до пробок. Что случилось? — с тревогой сказал Артем. — Ничего, просто господин-клиент не знал какую плитку хочет: бирюзовую с серым или бирюзовую с белым, — со вздохом ответил Миша. — Как всегда, муки выбора, — хохотнул Кислицын. — Да вообще. Что-то нужно купить домой? — Нет. Я был у мамы, она нагрузила меня вкусняшками. Хватит дня на три точно, — с улыбкой ответил Тёма. — Дай бог ей здоровья на сто лет. — Я передам ей твои пожелания. Жду тебя дома. Целую. — Целую тебя. Это их «Целую» неизменный ритуал. Это замена реальному поцелую, который обязательно случился бы, но в силу невозможности его в данный момент, нужно было хотя бы словесно выразить это желание. Уже больше года они вместе. Больше года не проходящего чувства любви, счастья, нежности, заботы, тепла и уюта. Они постепенно узнавали все друг о друге, но полюбили моментально. Иногда они смеются и говорят, что влюбились еще в ту ночь, когда Тёму избили, а Миша спас его и звал Ягодкой. Он до сих пор его иногда так зовет, как правило, в моменты, когда Кислицин устает от очередной выставки с кучей народа. Тогда Железнов бросает свою работу и проводит несколько дней со своим любимым. Артем не прекратил писать портреты своего Ангела. Только теперь это были совсем другие картины, написанные вновь по памяти, но уже после жарких, пропитанных страстью и желанием ночей. И вот эти — то полотна точно нельзя выставлять. Такого Ангела Тёма не хотел показывать из ревности. Это его счастье и его мужчина. Наконец выбравшись из затора, Железнов рванул домой, даже немного нарушая скоростной режим. Жили они у Артема, потому что в Мишиной однушке негде сделать мастерскую, а без нее Кислицин не мог. Перескакивая через две ступеньки, нетерпеливо открыл дверь и зашел в квартиру. Навстречу вышел Тёма, такой домашний, с волосами кое-как связанными резинкой, родной и самый любимый. — Привет, — улыбнулся парень и подошел, чтобы обнять и поцеловать. — Привет, — ответил Михаил, целуя в ответ сладкие губы своего персонального счастья. Поцелуй как всегда из легкого и приветственного грозил перерасти в страстный и глубокий. — Пошли ужинать, — Артем первый пришел в себя. Миша целый день в разъездах, голодный. Надо сначала покормить, а потом все остальное. — Ну блин, на самом интересном месте, — проныл Железнов, тиская Тёмкину попу и целуя его в шею. — Там мама перец фаршированный передала, — с придыханием сказал Кислицин. Миша замер и выдал: — Так чо ж ты раньше-то не сказал? Пошли скорее! — Раньше это когда, с балкона тебе крикнуть? — хохотал Артем, идя на кухню. — Хотя бы когда дверь открыл, — со смехом отвечал Миша из ванной, моя руки. Очередной уютный вечер, тихие разговоры про дневные заботы, смех, немного молчания во время еды, томная сытость после, беззлобная пикировка на счет того, кто моет посуду, часик на телевизор и прочие мелкие дела. А после, время, которое они оба ждут с нетерпением, восторгом, предвкушением и возбуждением. Время полного единения, врастания друг в друга, слияния душ. Их момент всепоглощающего счастья. В момент наивысшего удовольствия Тёма всегда выстанывает имя любимого, слыша в ответ произнесенное с таким же восторгом своё. Для Артема он так и остался Ангелом, спасшим его, с именем Миша, который ходит по земле.