Великолепный век. 5 сезон

      «Я — Сулейман. Сулейман, рожденный 6 ноября 1494 года в Трабзоне матерью своей — Айше-Хафсой Султан. Сын султана Селима Явуза Грозного. Десятый султан Османской империи, который возглавил государство в возрасте 26 лет. Сулейман, до 1512 года бывший санджакбеем города Каффы, а до 1520 года — санджакбеем Манисы. Я — Сулейман. Я потерял трех своих братьев, которых в младенческом возрасте унесли за собой эпидемия и болезни. Это мои несчастные братья Муса, Орхан и Коркут. Сулейман, одержавший самую быструю победу за всю историю человечества в битве при Мохаче в 1526 году. Я — Сулейман Великолепный Кануни. За всю свою жизнь я побывал более, чем в 11 походах, и вот он, тот самый роковой последний поход — наступление на Сигетвар…». Дворец в Эдирне. Михримах-султан, дочь влиятельнейшего султана за последние десятилетия, тихо увядала, как поникшая роза в саду. Седой волос поблескивал из-за холодного ровного света, пробиравшегося прямо в покои дворца. Султанша была занята сбором жемчужин на пропитанную благовониями льняную нить. Рукоделие отводило мысли Михримах-султан и заставляло забыть о плохом. В покои раздался стук. — Да! — Госпожа, вошла личная служанка. — Говори, Хатидже-хатун. — Я даже и не знаю, как вам сказать, — замялась женщина, бегая взглядом по комнате. — Да говори ты уже наконец, — насадив последнюю жемчужину на нить, Михримах-султан подняла глаза на рабыню. — Только что мне сообщили, что наш повелитель… предстал перед Всевышним Аллахом. Султан Хазретлери буквально десять минут назад скончался у себя в шатре в районе Сигетвара. Мои соболезнования. Все те жемчужины, со стараниями вдеваемые госпожой в нить, рассыпались, как дожинки, на холодный деревянный пол. — Можешь идти, — прошептала Михримах-султан. «…За свою жизнь я довольно много времени уделил написанию стихотворений, писал сам и читал стихи известных авторов. Я выбрал имя Мухибби при написании. Основным источником моего неподкупного вдохновения было мое сердце и моя душа. Это она, да, та смеющаяся, чей лик сравним со светом Солнца. Всю свою жизнь я прожил, подчиняясь законам этой рыжеволосой красавицы. Мы слились с ней воедино, и жить без своей госпожи то же, что цветка лишить постоянного полива и подпитки. Растение начнет вянуть, и в итоге погибнет…». Дворец в Кютахье. Нурбану-султан шла по коридору с дряблыми и выцвевшими стенами. Даже сам дворец и то, по желанию, или против него, а позаимствовал порцию негативной энергии и запах пролитой крови. — Джанфеда! , — женщина окликнула свою служанку, которая взволнованно царапала пуговицу на темно-зеленом платье. — Госпожа, — женщина поклонилась. — Селим где? , — в спешке спросила Нурбану. — Госпожа моя, шехзаде пришло послание из шатра повелителя в Сигетваре. Соколлу Мехмед-паша написал, что султан Сулейман отошел в мир иной. Его проводили как полагается, а Селиму вручили саблю, как символ того, что вся власть в государстве сосредотачивается отныне в его руках. Лицо Нурбану-султан наполовину покрылось улыбкой: — Не может быть. Этот час настал, Джанфеда! Настал! «…Я — Сулейман. Сулейман, который половину своей жизни вел монолог о законах Всевышнего, о дурных и благих поступках человека, вдохновленный Кораном, поучал Священным заповедям своих сыновей и других родственников. Сулейман, который не мог представить и не хотел думать, что вот так вот закончит свои дни. Выбрался ли я из темницы, что зовется миром? Получила ли наконец моя душа столь желанную свободу? Непонятно… Я ухожу в свой последний путь. Ухожу, чтобы, наконец, расплатиться за совершенные прегрешения в мире тленном. Ухожу, чтобы больше не видеть ни трона, ни власти, ни венца, чтобы высокий сан и благородный титул больше не сжимали мне сердце. Я ухожу, чтобы больше никогда не вернуться…». 6 сентября 1566 года. Дворец в Кютахье. Нурбану-султан входит к своему возлюбленному. Вся радостная, на эмоциях, она не обращает внимания ни на что более, как на свершенную победу. Селим сидел на тахте с поникшим взглядом, словно все произошедшее казалось ему медленно идущим сном. Еще чуть-чуть, он проснется, и Аллах укажет ему, чтобы тот слишком сильно не мечтал. Скрепив руки меж собой, и наклонив вперед спину, султан Селим пребывал в неоднозначном настроении. — Селим, — Нурбану, словно все та же молодая только что попавшая во дворец Сесилия, подсела к супругу и положила свою ладонь на его руку, — это случилось, Селим. Вот он этот звездный час, длится прямо сейчас! В реальном времени! Этот тот час, ради которого нам пришлось пожертвовать и своей невинностью, и силами. Селим так и сидел, упершись в одну точку, словно не замечал рядом Нурбану. — А почему в комнате пусто? , — удивилась женщина, — где же графины и кувшины с вином? Не беспокойся, я улажу это сейчас. Джанфеда-калфа! — Не надо никого звать! , — резким и грубым тоном он осадил свою женщину, крепко сжав ее руку. — Госпожа, — Джанфеда-калфа уже тут как тут. Вошла, готовая прямо сейчас исполнить любое повеление Нурбану-султан. — Выйди отсюда, — тихим голосом произнес Селим. — Повелитель? , — не поняла действий мужчины служанка, но после недолгого молчания, она также молча вышла за дверь. — Что с тобой? , — спросила Нурбану, стараясь взглянуть возлюбленному в глаза, которые тот постоянно воротил куда-то в сторону, — неужели ты не хочешь выпить по такому случаю? — Нурбану, по какому случаю, а? , — приблизив лицо на максимально возможное расстояние к собеседнице, сурово проговорил он, — я должен пить и радоваться, что умер мой родной отец? Ну говори! Ты это имеешь в виду? — Просто… я же знаю, как долго и ты, и я, этого дня ждали. Теперь самое время… — не успела договорить все еще на что-то надеявшаяся женщина, как Селим поднялся с тахты и закричал: — Да ничего ты не знаешь! Нурбану потупила взгляд на ковер, не зная, что сказать любимому. Селим развернул взор к окнам, через которые на комнату выливался яркий белых и холодных тонов свет. — Селим, ладно, ты не хочешь празднований. Хорошо. Когда-нибудь я пойму, почему это произошло, но ты не должен пренебрегать своим долгим. Ты понимаешь, кто ты? Ты — падишах! Падишах всей Великой Османской династии! Вот оно! Все у нас в руках! Мы можем делать с тобой все, что хотим! Но тебе надо как можно скорее отправиться в Стамбул и показать всем, кто ты есть на самом деле. Я имею в виду, и пашам, и беям и государственным чиновникам, — сказала Нурбану-султан. — Нурбану, только давай ты не будешь учить меня, что мне делать и как. Сама же сказала, я — падишах. Не смей управлять мной, как тебе вздумается, — предостерег свою женщину султан Селим, а потом снова повернулся к ней, чтобы та смогла своими глазами увидеть его взгляд и понять, что он говорит на полном серьезе, — запомни, я не повторю ошибок своего отца. Он постоянно прислушался к моей покойной матери и покойному Рустему-паше. Государством управляли они, а не мой отец. Он лишь слепо подчинялся им и сам, не понимая, что делает, подписывал указы. Столько голов полетело за последние 10 лет, столько… запомни, со мной этот ход не пройдет. Я — не отец, а ты далеко не моя матушка. — Верно, — поддакнула Нурбану, уже не зная, как реагировать на пыл эмоций своего супруга, — я — не она. Но я буду гораздо могущественнее покойной Хюррем-султан. Если бы та не отвернулась от меня, когда я повздорила с покойной Хуриджихан-султан, она бы так рано не слегла. — Повздорила она, — с ехидством сказал Селим, — это еще мягко сказано. Скажи «спасибо», что я тогда от тебя не отвернулся, хотя все причины были для того. И моя мать совсем из-за другого заболела. — Селим, ты мне все настроение уже испортил! , — еще громче супруга проговорила Нурбану-султан, сидя на тахте и смотря куда-то то ли вниз, то ли в середину. — А у меня оно было?! , — крикнул мужчина. Нурбану поднялась с тахты, — ты хоть знаешь, каково это просыпаться по ночам от ночных кошмаров и с молящими криками моего покойного брата Баязета в ушах? Знаешь?! На этом разговор закончился. Селим покинул покои. Нурбану-султан осталась в полном отчаянии. Сигетвар. Соколлу Мехмед-паша находился в шатре. Он сидел в глубоких раздумьях на диванчике, не желая никого рядом с собой видеть. На что были направлены его мысли, для самого великого визиря было загадкой. С одной стороны, он глубоко огорчился из-за смерти Сулеймана, хоть и понимал, что его гибель неизбежна. Условия сигетварского похода были крайне сурово и повелитель целенаправленно следовал в эту пропасть. С другой же стороны, паша беспокоился о состоянии резиденции. Непросто усидеть на одном месте, когда не знаешь, что творится в Стамбуле: успешно ли взошел шехзаде Селим на трон, не возникло ли трудностей, ни подняли ли янычары восстание, потому что, кто знает этих непредсказуемых солдат повелителя. К Соколлу-паше без спроса входит Ферхат-ага. — Великий визирь хазретлери, — сделал почтенный поклон самый близкий друг, советчик и духовный помощник покойного повелителя. Взмыв глаза на вошедшего, великий визирь протер свои глаза, сняв выступившую пелену. — Проходи, Ферхат-ага. — Я у вас… — начал ага, — спросить хотел кое-что. — Говори, что такое. — Куда отнесли тело нашего повелителя? Мехмед-паша проморгался, как следует, отряхнул черный кожаный кафтан, и ответил с погасшим и равнодушным взглядом, периодически почесывая свою густую на половину лица бороду: — Я распорядился его тело в мечеть Сулеймание перевезти. — Как? Уже? , — удивился Ферхат-ага. — Нам нечего ждать. Необходимо как можно скорее проводить повелителя со всеми почестями и возвращаться в столицу. Все солдаты уже изнемогают. Они говорят, что это самый тяжелый поход для них. Я тоже так считаю, — сказал великий визирь. — А вы не хотите организовать пышную церемонию проводов? Как никак, это очень влиятельный султан. Халиф. Можно вот так вот взять и смять это дело? , — не понимал логики паши Ферхат-ага. — Ты можешь не беспокоиться. Мимар Синан лично проследит, чтобы повелитель был доставлен в эту мечеть. С ними мои самые надежные и преданные люди. Повелитель, как и полагается по закону, будет положен в гробницу. Карета уже в пути. Волноваться не о чем. После речи великого визиря настало короткое молчание. Кажется, Ферхат-ага не стал противиться этому решению. Он со смирением принял его. — Ферхат-ага, уезжай к себе на родину. Я отпускаю тебя. Если тебя волнуют формальности, забудь. Я улажу это дело, можешь на меня рассчитывать, — предложил аге Мехмед-паша. — Ну что вы, паша? Разве такое возможно? Кто меня там ждет на родине? Все уже забыли о моем существовании, — с глухим и затухающим голосом сказал Ферхат-ага. Мехмед-паша поднялся с диванчика и подошел к собеседнику, дружески похлопав его по плечу, отчего тонкое и чуткое сердце Ферхата-ага растаяло, а на лице появились проблески улыбки. — Ну и пусть, что никто тебя не ждет. Знай, что ты заслужил отдых. В самые трудные для нашего повелителя дни ты находился рядом с ним. Никогда его не оставлял. Словом или делом помогал ему. Я тебя отпускаю. — Даже не верится, — прошептал Ферхат-ага, — нет больше могущественного падишаха. Нет льва османской империи. Как будто мир разрушился. Значит, такие чувства и правда иногда посещают человека. — Я хорошо понимаю тебя, — сказал Мехмед-паша, — именно поэтому я больше не имею права тебя держать в столице. Мы завершим этот поход, честно говоря, скорее бы это уже произошло, а когда вернемся в столицу, я отдам присягу султану Селим Хану. Буду подле нового нашего повелителя. — Насколько я знаю, покойный повелитель относился благосклонно к шехзаде Селиму. Иншалла, его душа будет спокойна в том мире, — сказал Ферхат-ага, а потом обратился непосредственно к великому визирю, — знаете, паша, я хочу немного обдумать ваше решение. Обдумать, чтобы потом ни о чем не жалеть. Пока солдаты собирают вещи, я хорошенько подумаю. — Я совершенно согласен с тобой. Уединись, и подумай, что для тебя сейчас лучше, — одобрил решение Ферхата-аги Мехмед-паши, и тот вышел. Особняк в Антакье. Звонко журчащая вода в мраморном фонтане, рассаженные повсюду, но увядшие пионы, розы и фиалки, несколько фруктовых деревьев — это все, что окружало это небольшое здание, в котором жило всего три человека — некогда веселая и жизнерадостная сестра султана Сулеймана Фатьма-султан и две служанки-помощницы. Положив под себя согнутые в коленях ноги, Фатьма-султан в бордовом платье с ярко-пурпурным кафтаном сидела на тахте, смотря в окно. Волосы госпожи были завиты и взбиты на висках, а пряди распущены по обеим сторонам. В комнату входит одна из прислужниц госпожи. — Что произошло? Где мой шербет, который я просила вас принести? Долго мне ждать? — Я не знаю, госпожа, должно быть, Хафизе-хатун где-то задерживается, — сказала, растерявшись, служанка. — Ну так зови ее быстрее, — повелела Фатьма-султан, привстав с тахты и закинув одну ногу на другую, — говори, что у тебя за новости. Снова надо звать главного зодчего, чтобы подлатал фризы на особняке? — Нет, госпожа, слава Аллаху, главный зодчий потрудился на славу. Ни один больше камешек не обсыпится, — обрадовала султаншу рабыня, — госпожа, я только что была на рынке, там люди такое говорят, что я диву далась. — И что говорят? , — стало любопытно султанше. В этот момент в комнату вошла вторая служанка, более скромная и не шибко разговорчивая, которая несла на подносе металлический стаканчик со шербетом. — Наконец-то явилась, — сказала ей Фатьма-султан и взяла в руки стаканчик, отпустив девушку. — Госпожа моя, на рынке все говорят, будто наш повелитель, султан Сулейман, отошел в мир иной. Вроде как он испустил последний дух прямо у себя в военном шатре. Только Фатьма-султан поднесла стакан с шербетом ко рту, как остановилась в действиях. Она поставила посудину на столик с фруктами и сказала: — Правда что ли? Ты уверена в этом? — Я не знаю, уверены ли в этом люди, но все только об этом и говорят. Большинство из них сетуют на шехзаде Селима. Все так возмущены, что османская империя осталась на попечении шезхаде-пьяницы. Все только и говорят, насколько шехзаде Селим… — Да довольно тебе уже, — прервала речь рабыни Фатьма-султан, явив на лице небольшую улыбку, — я знала, что так и будет. Кому этот Селим может понравиться? А знаешь, мне совершенно все равно, что ожидает империю в будущем. Нас они тронуть не посмеют. Они нас вообще уже за людей не считают. Да и живем далеко от столицы. Пусть… На все воля Аллаха. Фатьма-султан поднялась на ноги и растерев одну руку о другую, сказала с еще большей улыбкой на лице: — Наконец, этот безжалостный тиран получил все, что он заслуживает. Столько жертв он принес во имя своего трона. Трон! Трон! Власть! Аж смешно, — в негодовании госпожа закатила глаза, впервые за последние годы пребывая в таких эмоциях, — нет ни Хюррем, ни моего брата. Но империя в руках недостойного падишаха. Так или иначе, все те, кто был причастен к сегодняшнему позору для нашей династии, уже на том свете. В любом случае это все на их совести останется.