Бессмертный.

«Смерть отнимет у нас всё. Учитесь любить не тела, но души, и вы найдете их вновь»

— Не знаю, что мне делать, Тэ… — Чонгук быстрым шагом идёт по узкой улочке, в одной руке он несёт пакет, а другой прижимает к уху телефон. — Боюсь, что не справлюсь. Юнги непредсказуем, я боюсь за него. Вероятность того, что он может себе навредить… — Вам нужен специалист, Гуки, — отвечает ему Ким и Чонгук по голосу понимает, что друг обеспокоен не меньше. — Боюсь, если всё так, как ты говоришь, то твоему мужу действительно нужна помощь, иначе будет хуже. — Предлагаешь отдать его в психушку? — тёмные глаза Чонгука нехорошо блеснули, и пусть Тэхён и не мог видеть этого блеска, но понял сразу, насколько тот взбешён его советом. — Тэхён, мой муж — не псих и не суицидник. Всё гораздо сложнее. — Ладно, всё сложнее, но что с того? Ты прячешь все острые предметы в доме, не подпускаешь его к плите, держишь подальше от огня. Что было в прошлый раз, помнишь, а? — Помню. — буркнул Чон, почти сразу перед глазами всплывает картинка: Юнги держит ладонь на раскаленной докрасна плите. Ожог остался страшный, уродливый. Но Мин улыбался, глядя на свою изувеченную руку.       Исчезновение дара Юнги стало полной неожиданностью. Чон ясно помнит, как проснулся от звона битого стекла и крика. Тогда у Юнги случилась страшная истерика; он смеялся и плакал, крушил всё подряд, с больным удовольствием калечил собственные руки, наслаждался видом своей крови и сопутствующей болью. С огромным трудом Чону удалось успокоить старшего, уговорить перевязать раны. — Больше не бессмертный, Чонгук… Я живой, живой!.. НАСТОЯЩИЙ! ЖИВОЙ! Чон смотрел на мужа и видел, насколько сильно тот изменился. Его глаза больше не были холодно-чёрными и мёртвыми, теперь они стали другими: живыми, чуть влажными, блестящими.       Когда волна внезапности схлынула, начались новые трудности. Юнги жаждал ощущений и чувств, которые до того чувствовал слабо или не мог чувствовать вовсе. Мин будто не мог поверить в то, что отныне смертен, поэтому тянулся ко всему, что напоминало об этом. И самым действенным оказалась боль. Чонгук всегда старался быть рядом, не давать старшему резать себя или вредить по иному. С ним теперь непросто. — Зачем ты делаешь это, Юнги? — Мне это нужно. Понимаешь, это постоянная нужда убеждаться в том, что всё взаправду. Если однажды я пойму, что всё произошедшее — ложь, то просто не выдержу. — Ты живой, Юнги. И я всегда буду рядом, чтобы напомнить тебе об этом.       Словно ребёнок, Юнги вновь начал учиться у мира ощущениям. Краски стали будто ярче и насыщеннее в его глазах, как и запахи, и звуки. Непривычные ощущения, давно забытые. Юнги невольно закрывает глаза, прячется от жаркого солнца. Страшно и непривычно чувствовать, как оно жжёт кожу, заставляет её краснеть. Чонгук всегда рядом с ним, помогает привыкнуть к тому, чтобы быть таким, как все. Он всегда будет рядом с ним.       Чон заканчивает разговор с другом, кладёт трубку и заходит в дом, ставит пакет у порога. Зовёт Юнги. Ответа нет. Беспокойство разрастается в груди. Наверное, не стоило оставлять его одного даже на десять минут.       Чонгук заглядывает в комнаты, поднимается на второй этаж. И успокаивается, когда находит мужа в светлой комнате-студии, где окна растянулись на всю стену, и балкон распахнут настежь, чтобы заполнить пространство свежим воздухом. Чон опирается бедром о косяк, наблюдает, чуть улыбаясь. Лучи золотого солнца, в которых медленно пляшут пылинки, ласкают стены. Посреди комнаты на высоком стуле перед мольбертом сидит Юнги, умной рукой руководит кистью. Рядом на полу, где золотой круг солнечного света, лежит большой кот, довольно урча и перекатываясь с одного бока на другой. Белые занавески, раздуваемые ветром, мягко плывут по воздуху.       Юнги очень красивый. В длинной тонкой белой рубашке из струящейся полупрозрачной ткани, которая плавно следует за каждым его движением. В чёрных, буйно вьющихся волосах играет солнце. Его внимательный острый взгляд следит за каждым мазком. Такой прекрасный. Живой. — Спасибо жизни за трагедию, она нужна мне для моего искусства, — неожиданно, но мягко прерывает тишину Юнги, и Чонгук с улыбкой понимает, что не остался незамеченным. Отталкивается от стены и идёт к мужу, чтобы затем наклониться и поцеловать того в макушку. — Прости, что оставил тебя. Нужно было купить кое-что. — Брось, Чонгук, — фыркнул Мин, мазнув кончиком кисти по лицу любимого, оставив на коже щеки жёлтый след. — Ты ведёшь себя со мной, как с ребёнком. Не бойся. — Ты причиняешь себе боль. И это не может не беспокоить, знаешь ли… Мне страшно из-за того, насколько далеко это может зайти. — Говорят, что всё хорошее должно заканчиваться, — немного помолчав, ответил Мин. — Но для меня закончилось всё плохое, что преследовало долгие годы. Мои сны и видения прекратились. Я стал смертным. Я больше не чувствую себя призраком, понимаешь? И это пугает меня. Я просто разбит сейчас, словно вывернут наизнанку. — Это не должно тебя пугать, Юнги, — проронил Чон, разворачивая его к себе и заглядывая прямо в глаза. — Знаю, это непривычно и неожиданно. Ты часами сидишь в библиотеке, ездишь в старые книжные магазины, перечитываешь ту толстенную книгу, Библию, ищешь причину. Но не нужно искать, ладно? Просто прими это. Для меня ты всегда был куда более живым и настоящим, чем большинство людей. Неужели для тебя этого мало? — Нет. Это очень много. — улыбнулся ему старший, и от этой улыбки в груди Чонгука разлилось приятное светлое тепло. Он наклонился к мужу и прильнул к его губам. Мягким и сладким, как мякоть персика. — Не причиняй себе боль, любимый, — просит Чон, ласково перебирая и пропуская чёрные пряди сквозь пальцы. Затем аккуратно берёт перебинтованные запястья Мина в свои руки. — Это твои мысли убивают тебя. Ты должен делиться ими со мной. В горе и в радости, помнишь? — Помню. И обещаю. — ответил Мин, отнимая руки от Чонгука. — Что же будет теперь? Эта свобода… — Наслаждайся. Потому что впереди у нас прекрасная жизнь. — До бесконечности? — Да. Привыкай к этому. Потому что мы только начинаем. — Хорошо, — улыбнулся Юнги, откладывая кисти в сторону. — Кстати, я почти закончил. Что ты видишь здесь? Отойдя чуть назад, Чонгук внимательно вгляделся в работу Юнги. Выполненная в теплых цветах, на ней был изображён человек. Темноволосый и юный, он улыбался так ярко и счастливо, что у Чонгука возникла лишь одна ассоциация с этой улыбкой. Улыбка-солнечный свет: улыбка, наполненная всей радостью и любовью этого мира; когда кто-то улыбается во все 32 зуба и показывает десны; глаза человека сужаются до счастливых, сияющих, полумесяцев; она заряжает позитивом; появляется ощущение защиты, веры в себя; кажется, будто на тебя сейчас набросятся и будут обнимать, долго-долго. До боли знакомая всем, кто хорошо знает Чон Чонгука. — Это…я? Ты написал меня? — Я хотел воплотить на холсте свою веру и надежду. Свою любовь. Своего Героя. Поэтому…да, это ты, Чонгук. Ты мой герой. Улыбка, вдруг появившаяся на лице младшего, была идентична той, что на холсте. Он подлетел и сгрёб в объятья своего мужа, оставляя на его лице множество маленьких поцелуев. — Чонгук… — начал Юнги, когда губы младшего начали медленно касаться перевязанных запястий, а широкая ладонь опустилась на бедро Мина. — Есть кое-что, что я хочу сказать. — Ммм? — Чон опустил руку Юнги, переключившись с поцелуями на шею мужа, отведя от уха чёрную вьющуюся прядь. — Знаешь, я ни разу ни с кем не спал, будучи смертным. То есть…ты понимаешь? — горячо прошептал ему на ухо Юнги, меняясь с мужем местами, усадив того на стул, а сам устроился на его коленях. — Должно быть, ощущения просто восхитительные. И я хочу этого. Хочу тебя. — Ммм…я чувствую, — улыбнулся Чонгук, прихватывая зубами длинную тонкую серьгу Мина, мелкие бриллианты захрустели на его зубах. Затем поднялся вместе с мужем на руках, прихватив того под бедра. — Я покажу тебе, насколько ощутимыми бывают чувства и без боли. Правда, не обещаю, что будет совсем не больно, но… Эта боль тебе понравится, обещаю.

***

Жарко. Ощущение, будто удовольствие, которое он получал ранее, было увеличено десятикратно, если не больше.       Юнги отчаянно вжимается в ласкающие простыни, а те липнут к его животу и груди из-за пота на разгорячённой коже. Горячо и волнующе. Цепляясь пальцами за струящиеся складки тёмных простыней, пытается не разрушиться и не сгореть, остаться в этом мгновении.       Язык Чонгука чертовски ловкий и горячий, он скользит внутрь, ласкает, а длинные пальцы в кольцах шире разводят ягодицы, сминают их, мнут. Звуки и действия сводят с ума их обоих, Мина уже потряхивает, когда он чувствует горячую вязкую слюну между ног. Язык Чонгука проталкивается глубже, извивается так, что томящийся, будто масло на огне, Мин глухо мычит и громко и часто вздыхает в простыни. Сминает ткань крепко, и пусть он уже лежит, прижатый сильным мужским телом, но колени всё равно подгибаются и кажется, будто сейчас он действительно провалится куда-то вниз, где ещё более жарко. Чонгук жадный, он мучает его, трахает языком умело и глубоко. Наконец, Чон отстранился и скользнул вверх, намеренно тесно, словно змея, прижавшись к телу старшего, впился болючим поцелуем в затылок, кусая мягкую кожу и настойчиво приставив пальцы к чуть опухшим и раскрасневшимся губам Юнги. Тот обхватывает их, засасывая кольца с пальцев Чонгука, и напоследок лижет пальцы перед тем, как Чон отнимает их от его губ. Мин выпускает кольца изо рта, роняет на подушку рядом, отодвигая ту в сторону. Пальцы младшего тем временем скользят внутрь Юнги, туда, где уже довольно влажно и горячо. Чонгук поворачивает лицо мужа к себе и склоняется, чтобы почувствовать сладость таких соблазнительно распахнутых сейчас губ. Он всасывает чужой язык, поглощает жадно, теряя рассудок будто. Мин горячо охает прямо в распахнутые губы любимого, когда пальцы Чона находят искомое и давят на это. Чонгук улыбается, вынимая пальцы, отдавая внимание аппетитным ягодицам, на которых уже горит пара укусов. Юнги рычит, с силой давит на младшего, заставляя его перевернуться и упасть спиной на простыни, а сам устраивается сверху, жестко схватив чужой подбородок и перехватывая жадность в поцелуе. Но вскоре поцелуй становится чуть ленивым и медленным, зубы старшего цепляются за нижнюю губу Чонгука, оттягивая её так, что становятся видны буквы, прежде скрытые от глаз. YG — инициалы, выбитые на внутренней стороне нижней губы Чонгука. Мин касается их языком, затем обыкновенно чмокает мужа в губы, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в затуманенные страстью глаза. — Чонгук… — Да? — Я правда не был уверен раньше, поэтому никогда не говорил тебе, чтобы не обманывать. Я думал, что больше не могу чувствовать что-то, потому что однажды чувствовал слишком много, и это разрушило меня. Но сейчас уверен. Уверен настолько, насколько уверен в тебе. И теперь я готов сказать, что люблю тебя. Я люблю тебя, Чонгук. Глаза Чонгука распахнулись широко, будто загорелись изнутри миллионами огней. Его тёмные глаза засияли светом тысячи звёзд на ночном небе, что похож на гобелен из бриллиантов. Он рывком поднялся и обхватил сидящего на его бёдрах Юнги, крепко сжал его в своих объятьях. Его ладони опустились на щеки Мина и спустя несколько мгновений он прижался лбом ко лбу старшего, заглядывая глубоко в глаза, в самую душу. — Я безумно люблю тебя, Мин Юнги. Я буду любить тебя до последнего вздоха. — В горе и в радости, всегда. И последний вздох у нас будет один на двоих. Поцелуй, что последовал после, был полон не похоти и страсти, но абсолютной нежности. Чонгук трепетно приподнял и опустил Юнги спиной на простыни, не разрывая поцелуй. Его рука скользнула под тёмную ткань покрывала, собравшуюся на бёдрах Мина. Он отвёл его ногу чуть в сторону, другую закидывая себе на плечо. Юнги откинул голову назад, обнажив шею, встряхнул волосами. И мгновение спустя, когда Чонгук подался в движении вперёд, Юнги громко ахнул, зажмурившись, крепко сжал в руке тёмные волосы мужа, прижимаясь коленом к его плечу. Покачиваясь, оба тонули в их собственном море, а оно взбурлило и зашумело, потеряв покой.

***

Тёмный кабинет, в котором не было и искры живого света, помимо большого камина, в котором гудело и бесновалось пламя. Пламя, что пахло не теплом и уютом, а пахло мерзко. Серой. В кресле, спиной к огню, устроился некто. Его лица невозможно было разглядеть, ведь на нём лежала пелена тьмы. И лишь при приближении к этому человеку его лицо выступало из мрака. Нечеловеческое; с горящими, алыми, жуткими глазами. Он был одет в дорогой чёрный деловой костюм. В руке он лениво держал высокий бокал с тёмно-красной жидкостью. Капли этого напитка застыли на искривлённых в жутковатой ухмылке губах. Определённо, это существо не было человеком. Это была тёмная тварь. Существо вдруг повернулось к беснующемуся огню. Если вы прислушаетесь, то в яростном гудении огня сможете различить страшный ведьминский смех и стоны несчастных грешников. Сможете различить их чёрные силуэты, корчащиеся в оранжевом пламени. Демон наслаждался всем этим, попивая горячую кровь из длинного бокала. Демон праздновал победу. — За маской спокойствия скрывался человек, чью душу разрывали на части его собственные демоны, — негромко проговорил он насмешливым, посмеивающимся голосом. — И человек этот влюбился однажды, забыв про свои прошлые незакрытые долги. Любовь его слепа лишь из-за того, что этот человек, влюбившись, перестал замечать кровь невинных на собственных руках. Но ловушка захлопнулась и человек перестал прятать демонов за маской спокойствия, ведь его море взбурлило и зашумело, потеряв покой. И демоны выползли наружу, чтобы вскоре прийти за долгом. Так и будет. Огонь яростно гудел и рвался вверх, теперь в нём явственно слышались крики и хохот ведьм. Но страшнее всего в этой тёмной комнате, куда не осмеливалась заглянуть даже луна, были два горящих красных глаза, в которых отражались бурлящие кровавые озёра.

Демон вышел на охоту.

***

Когда всё начало разрушаться? Юнги уже не помнит, когда именно он стал замечать нечто странное в собственном теле. — Что это? — спросил однажды Чонгук, когда после совместно принятого утреннего душа они приводили себя в порядок у растянувшегося на всю стену зеркала. — Где? О чём ты? — недопонял Мин, оторвавшись от сушки волос. Младший не ответил и молча подошёл к нему со спины, запустив руку в волнистые влажные волосы мужа. — Что ты делаешь, Гук? — Юнги повернулся к нему с недовольным видом, но, опустив глаза на то, что Чон держал в руках, вдруг замер. — Это…мои? Несколько отливающих серебром совсем неестественных белых волосков. Мгновение спустя Юнги бросился к зеркалу и пытался отыскать ещё серебряные нити среди буйно вьющихся чёрных локонов. И это ему удалось, оные отыскались почти сразу. — Юнги, — неуверенно, тревожно проронил Чон. — Это ведь…это ничего, да? Ничего страшного?.. — Ничего. Да, всё в порядке. Это ничего. — фальшиво и натянуто настолько, что даже ребёнок не поверит. Но Чонгук бледен, напуган и встревожен сильно, ему нужно хотя бы это. — Юн… — Не надо, Чонгук. Просто…просто сходи в магазин и купи мне краску для волос. Ладно? Не волнуйся ни о чём. Это ничего. Если бы всё было так просто. Если бы… Но это было только начало. «Это ничего, Гук» — говорит Юнги, выплёвывая кровь в раковину по утрам. Однажды на белой поверхности остаётся зуб. «Это ничего» — говорит Юнги, когда его кожа становится неестественно гладкой, белой и холодной, как фарфор. «Чонгук, это ничего» — говорит Юнги, когда его некогда чёрные блестящие волосы теряют пигмент и становятся белыми, как молоко. Чонгук мечется, возит Юнги в разные клиники и частные дорогие больницы, к самым разным специалистам. Но даже самые матёрые профессионалы молча разводят руками и говорят следующее: «Организм вашего мужа работает заторможено, будто он очень стар и изношен. Но это не вяжется с тем, как выглядит ваш муж внешне. Это очень необычно. Беспрецедентно.» Чонгук готов был рвать волосы на голове и выть раненой рысью. Обеспокоенным и встревоженным родителям и друзьям пришлось сказать, что Юнги болен. На что сам Мин лишь криво усмехался, но потом его ухмылка становилась грустной, очень грустной улыбкой. Затем он просил Чона согреть его, и когда Чонгук касался его рук своими, когда целовал его обнаженные бока, то чувствовал, насколько холодная у его любимого кожа. Чонгук долго молчал, уткнувшись лицом в колени старшего, крепко сжимая его руки в своих. Они были холодные, чертовски холодные. Юнги был бледен, его кожа казалась почти фарфоровой, неестественной. Мин чувствовал, как влажно стало там, где сейчас было лицо Чонгука. Слышал, как глухо стонет младший, словно раненный волк, чувствовал, как он вздрагивает всем телом. Молчали. Пока, в конце-концов, Чон не поднял голову и не прижался лбом ко лбу мужа, уверенно проговаривая: — Мы найдём способ, слышишь? Всё будет хорошо, милый. Давай вернёмся домой, в Корею, мы все вместе что-нибудь придумаем, отыщем, сделаем. Только не отчаивайся и не сдавайся. Мы сможем. Всё будет хорошо. Юнги молчал. Затем коротко кивнул. Лицо мужа, будучи так близко к его собственному, расплывалось и больше не имело чётких очертаний. Он слеп с поразительной скоростью.

***

«Я отдаю тебе всего себя, любимый. Потому что это не просто любовь. Это бесконечная любовь.»

— Мне нравится, когда идет сильный дождь. Он звучит словно оглушающая тишина, но не пустота. В Корее была осень. Холодная, серая, дождливая. Туманная пелена накрыла весь город, текла по улочкам, сыростью пропитывая каждый уголок города, закрадываясь в болезненные лёгкие людей. Вся эта погода напоминала о доме, том, далёком, самом первом и настоящем. Юнги больно настолько, что кажется, будто он потерял душу. Больно не только оттого, что его кости крошатся и трескаются, но оттого, что он только начал жить по-настоящему, только признался себе, что влюблён в жизнь, как тут же её решают отнять. Отобрать у него всё, что так долго выстраивалось кровью, потом и слезами. Сейчас он стоит рядом с Чонгуком на пляже, вдыхая солёный холодный воздух. Пляж был недалеко от дома родителей Чона, которые согласились принять их у себя. — Море зовет меня домой. — неожиданно глубоким голосом произнёс Юнги и слова его странным образом гармонировали с шумом неспокойных волн, бьющихся о берег. «Он стоял у обрыва, вглядываясь вдаль. Далеко внизу бурные волны бились о камни, сточив те до губительной остроты. Белая рубашка была расстегнута и легкий шелк плавно колыхался, подчиняясь порывам ветра с моря. Слёзы на чёрных ресницах выступали и, не успевая высохнуть, были сорваны с дрожащих ресниц тем же ласкающим его кожу ветром. Непослушные, чуть вьющиеся чёрные пряди юноши колыхались, подчиняясь гостю с моря.» — Не говори так, Юнги, — ответил Чонгук, хотя и понял, что слова старшего были обращены не к нему. — Твой дом теперь рядом со мной. Пойдём, мама наверняка приготовила ужин. Юнги не ответил. Он глубоко вдыхал тяжелый воздух полной грудью и видел, как молнии заполняют небо. Его белые волосы трепал ледяной ветер с моря. Он смотрел туда, где начиналось море. И не мог увидеть ничего, кроме серых размытых пятен слившихся друг с другом неба и моря. «Он живет в стране, где год вечно идет на убыль. Где холмы — мгла, а реки — туман; где день угасает быстро, сумерки и вечера медлят, а ночи будто никогда не кончаются. Страна, где живут Люди Осени и мысли их — осенние мысли. Ночами бредут они по пустым мостовым, и шаги их — как шорох дождя. Солнце и летний жар в его стране — редкие гости. Туманы и осенняя тишина — вот его дом.» — А ведь неплохо придумано, а? — неожиданно улыбнулся Юнги, отрываясь от мужа и подбирая с земли тёмный гладкий камень. — Он настоящий, тонкий юморист, этот бог. Наказание изящное: не любившего жизнь наказать вечностью с нею, а полюбившего её лишить тотчас, да ещё и в такой унизительной и болезненной форме, как беспомощность… Камень был кинут в бушевавшие серые воды, а сам Юнги вдруг дёрнулся, запрокинул голову к небесам и закричал надрывно, заливаясь отчаянным хохотом: — Вот каково твоё правосудие, а? Я оценил шутку! Ты здорово придумал, мать твою! Воспоминания обо мне сотрутся из памяти других людей. Я буду сидеть на вершине высокой скалы где-то посреди моря и забывать обо всем, что когда-либо тревожило меня… Или ты отправишь меня в пекло после всего, что заставил меня пережить здесь, а?! Давай, не стесняйся! Мне уже ничего не страшно, я уже познал все круги Ада! — Юнги… — Чон схватил старшего за руку, попробовал обнять, но тот словно взорвался яростью и вырвался дикой кошкой. Чонгук замер. Юнги не вытирал слёз, что заливали почти ослепшие чёрные глаза. Он кричал в небо, сыпал проклятьями до тех пор, пока в лёгких не осталось воздуха, а в горле не застряли хрипы. Тогда он упал на колени и позволил младшему обнять себя, крепко прижать к груди. — Я хочу жить, Чонгук! Я очень хочу жить, пожалуйста… Пожалуйста, помоги мне… — Мин плакал отчаянно, навзрыд, цепляясь пальцами за одежду Чонгука. Тот ненавидел себя за беспомощность перед тем, что противопоставила им судьба. И мог лишь крепче прижимать к себе бьющегося в истерике старшего, в бесплотных попытках спрятать от всего этого жестокого мира и от наказания, не отпускавшего ни на секунду несчастную, израненную душу, нуждающуюся в долгожданном покое. Он бы с ним в самый ад отправился с радостью, чтобы выпить на двоих чашечку кипящей лавы. Как бы ему хотелось отдать свою жизнь ему. Если бы только мог, отдал бы. Без раздумий, без сомнений в сердце.

***

— Он недавно заснул, — говорит госпожа Чон сыну, усаживаясь рядом на диван в небольшой, но уютной гостиной. Гук поднял на мать уставший взгляд, благодарно кивнул. Женщина коротко вздохнула, потрепала его по волосам. — Он выглядит плохо, Гуки, действительно плохо. Очень. Почему вы не обратитесь в больницу? — Они ничем не помогут, мама, — с отчаянием и злостью ответил Чонгук. — «Беспрецедентно» говорят. Ох, мама, как же я ненавижу теперь это слово! Эти волки в белых халатах только руками разводят и смотрят, как на интересный экспонат, не более. — Чонгук-а, сынок… — сочувственно всплеснула руками женщина, обнимая сына. Слёзы комом встали у неё в горле. — Что нам делать, мама? Я просто пытаюсь найти какой-то выход… Борюсь, ищу, сражаюсь, но впустую. Будто во тьме брожу. А времени всё меньше остаётся. Но не откажусь. Буду искать дальше. — Дорогой…как бы я хотела тебе по…хм, постой-ка. А ведь, кажется, я знаю кого-то, кто может помочь нам. — Ты уверена? — не желая сомневаться в словах матери, Чонгук решил хвататься за любую соломинку. — Да! Пару лет назад один очень деловой такой, представительный мужчина приходил к нам, он искал вас с Юнги. Я сказала, что вы уехали жить заграницу. Он назвался вашим другом и попросил позвонить, если вам понадобится любая помощь. — Как он представился? — напрягшись, спросил Гук. Кажется, он догадывался, о ком говорила его мать. — Он не назвался…хм… Знаешь, я даже не обратила тогда на это внимания. Сказал, что друг и всё. Сейчас, у меня остался его номер. Позвони ему, сынок. Выглядел он представительно, серьёзно. — Ладно, мам. Я позвоню. Оставшись наедине с собой, Чонгук набрал набросанный на клочке бумаги номер. За окном снова шёл дождь и Чон мог видеть собственное лицо, отражённое в оконном стекле. Усталое, с залёгшими мешками под глазами. Спустя пару гудков Чонгук услышал насмешливый, вкрадчивый и до боли знакомый голос: — Привет, Чонгук. Я скучал по тебе. — Нужно встретиться, Намджун. — холодно прервал его Чон, чувствуя превеликое отторжение к знакомому метису. — Это касается Юнги. — Да, я догадался, представь себе. Когда? — Сейчас. Немедленно.

***

Клуб, в котором оказался Чонгук, был местом тёмным и неприятным, даже мерзким. Прерывистая тьма пугающе сочеталась с неприятно бьющей по ушам дешёвой, тяжёлой музыкой. По венам уродливых и пьяных людей здесь течёт ликёр, они обезумели будто, извиваясь на танцполе и у бара. Все они здесь ждут парней и девушек с тёмными глазами и грешным ртом. Они думают, что курение напоминает парфюм пятидесятых, если достаточно постараться. Но на самом деле пахнут блевотиной и ядовитым дымом. Пока Чон пытался прорваться сквозь плотную толпу его пару раз успели облапать, остановить и прошептать несколько непристойных предложений, связанных с туалетной кабинкой и крышесносным минетом. Он отталкивал. Ему было мерзко. Может, он бы и превратил эти мерзкие ухмылочки в кровавый оскал, без единого вздрагивания мог бы сделать это, но у него нет времени на подобное. Намджуна он нашёл у самой стойки, он опрокидывал в себя шот за шотом. В своём деловом костюме и как всегда хорошо уложенными волосами, Намджун выглядел нелепо в этой обстановке, словно вырезанная из дорогого журнала картинка, вклеенная в дешёвую «жёлтую» газетёнку. — Намджун, — Чон сел напротив него, протянул руку для приветствия. Ким пожал протянутую руку. Паскудно усмехнулся. — Забавно, Гук. Тебе ведь неприятно вот так вот здороваться к кем-то вроде меня, ха? Так что это: лицемерие или двуличность? — Вежливость. — Фу, брось. Все эти люди, которым ты спокойно мог врезать в челюсть, пока они тебя домогались, не признают вежливости, даже наоборот. Так что будь честен. Выпьешь со мной? — Чего? Той дрянной водки, которую тут разливают по грязным стаканам? С превеликим неудовольствием. Но, чтобы не показаться лицемерным, буду честным и заставлю себя. Бармен зло глянул на Чонгука и громко фыркнул, а Намджун разразился громким смехом. — Один-ноль, Чонгук. Ты умеешь шевелить мозгами, браво. — Хочу поговорить не об этом, Намджун. — холодно ответил Чонгук, демонстративно отодвигая от себя предложенный алкоголь. — Юнги… — Юнги болен. И ты хочешь, чтобы я помог ему. — закончил за него Ким, опрокидывая в себя очередной шот. — И я помогу. Потому-что знаю, как. — Откуда ты… — Неважно, Чонгук-и. Неважно, — загадочно усмехнулся Намджун. — Но мне нужна и твоя посильная помощь в этом деле. Поедем прямо сейчас. Ну, готов? Сомнения и некое внутреннее его существо буквально кричали об опасности, но все мысли Чонгука были заняты Юнги, которому срочно необходима была помощь, и отчего-то Чон знал, что Ким способен был помочь. Они покинули клуб и, сев в машину Намджуна, исчезли в ночи.

***

Проснувшись, Юнги не сразу понял, где он находится. Было темно, за окном явно либо поздний вечер, либо ночь. Серебристый свет луны не струился в окно, ибо тёмное небо было затянуто низко нависшими хрустящими облаками, скрывавшими в себе яркие звёзды и диск полной луны. Чуть повернувшись, Мин едва сдержал в себе жалобный стон. Боль, поселившаяся в его костях, дала о себе знать резким и сильным приступом. Огромная усталость, не прошедшая со сном, вновь охватила всё тело, опустилась на плечи. Но Юнги, сжав зубы, твёрдо знал, что он сам хозяин своего тела и не позволит болезненной немощи завладеть им. Преодолевая сильнейшую боль, он упрямо заставил себя подняться и оглядеться. Юнги не помнил, когда и где успел заснуть. Помнит лишь приступ сильнейшего кашля, когда его чёрная кровь стекала обратно в горло, но организм отторгал её. В очередном болезненном приступе его тело, скорее всего, предпочло отключить сознание. Так он и вырубился. Дотянувшись рукой до ночной лампы у прикроватной тумбы, Мин щёлкнул выключателем и мягкий тёплый свет ненавязчиво залил небольшую уютную комнату. Раньше, давным-давно, это наверняка была комната Чонгука. Стены были обклеены светлыми и приятными обоями с незатейливым рисунком. В некоторых местах чуть подранные, там, где наверняка висели какие-нибудь постеры с супергероями или популярными певцами. Довольно маленькая по сравнению с той, которая была в их доме в Риме. Но пропитана запахом Чонгука, родным запахом. Ирисом, пряной корицей и кожей — лишь совсем немного, такой запах имеет парфюм Чонгука. И довольно явно пахнет самим Чонгуком — его естественным уникальным запахом. «Где он?» — думает Юнги, когда не обнаруживает мужа рядом с собой. Вторая половина кровати даже не смята, а это значит, что если он и был, то не ложился рядом. — Юнги? — отец и мать Чонгука сидели в гостиной, о чём-то негромко разговаривая, когда немного заторможенный спросонья Мин вошёл в комнату. — А где Чонгук? — сипло спросил он. — Сын уехал недавно, у него назначена встреча. — отозвался господин Чон. — Встреча? — недопонял Юнги. — С кем встреча? — С вашим другом, Юнги-я, — ласково ответила мать Гука. — Другом? Каким ещё… Не успел Мин договорить, как его телефон затрещал в кармане, оповещая о входящем звонке. Номер скрыт. Вернувшись обратно в комнату, Юнги ответил на звонок. И обомлел на месте, услышав знакомый шипящий голос: — А что? Разве я не друг тебе, Юнги-я? — Намджун… — страх комом встал в горле, перекрыл кислород. — Ты влюбился в Чонгука. Это была твоя главная ошибка, малыш. — Знай своё место! Что тебе от нас нужно? — страх и злость охватили Юнги, все семь лет он боялся, что эта тьма настигнет его. — Где Чонгук? — У тебя расширились зрачки, как только ты услышал его имя. Ты стал похож на смайлик с сердечками в глазах. Ты совершенно банален, — посмеиваясь, издевался Намджун. — Слушай, если ты хотя пальцем его тронешь! — стиснув зубы, прошипел Мин, чувствуя, как волны гнева и страха за жизнь Чонгука поднимаются со дна живота к горлу и голове, бьют в висках. — Ты пользуешься своей добродетелью, потому что ты любишь свет или потому что бежишь от тьмы внутри себя? Ты избегаешь меня слишком долго. Теперь твоя очередь бегать за мной. — Ублюдок… Где вы?! — Ты куда более горяч, когда злишься, а не когда находишься в меланхоличной прострации, знаешь? — издевательски тянет Ким, предвкушая новую порцию ненависти и гнева. И получает её. — Не играй со мной в игры! — взревел Юнги, метаясь по комнате из угла в угол. — Что ты задумал сделать?! — Я скину адрес. Приезжай, мы оба будем тебе рады. Правда, он будет рад чуть больше. Наверняка.

***

Чонгук приходит в сознание не сразу, и тут же чувствует ужасающую сухость во рту. Его веки кажутся невероятно тяжёлыми и чтобы открыть глаза ему пришлось приложить немало усилий. Было невыносимо жарко, будто его поместили в печь, в самое пламя. Сознание возвращалось к нему неохотно, он реагировал на всё вокруг, будто находясь под толщей воды. И звуки и вещи были размыты, искажены. «Чёрт, моя голова… Ощущение, будто череп сейчас треснет от этой распирающей тупой боли…» Предприняв ещё одну попытку открыть глаза, первое, что он увидел уже ясно — это оранжевые и красные всполохи. Затем и звуки приобрели свою чёткость: отовсюду слышались щёлканье, гул и рёв пламени, которое было, казалось, повсюду. Вскрикнув, Чон вскочил на четвереньки, игнорируя сильное головокружение. Он был в центре охваченного огнём помещения! Страшно так, что кажется, будто сердце остановится. Паника закралась и завладела сознанием. Чёрт, да любой человек будет паниковать, руководствуясь инстинктом самосохранения! Как он тут оказался? Что происходит? Где выход? Спастись!!! Чонгук в панике осматривается, выискивает пути отступления, ведь бушующее пламя настигает его, подползает ближе и ближе. Стеклянный потолок плавился, деревянные прутья и рамы горели, огненными щепками и искрами осыпаясь вниз. Тяжёлый, пропитанный едким дымом и жаром воздух не мог полностью насытить лёгкие, и Чонгук, не поднимаясь с колен, пытался разглядеть какой-нибудь выход, некий способ выбраться, спастись. Пыль и жар застилали ему глаза, те слезились от дыма. Невыносимо дышать, смотреть. Огонь опаляет кожу, больно жжётся раскалённый воздух. «Такое уже было! Всё повторяется…я снова заперт в огне!» Пламя ревело, гулом заходилось, и Чонгук чувствовал подступающее к горлу отчаяние. Выхода он не видел. «Задыхаюсь…нет сил, я не могу…не могу дышать.» Затуманенными, слезящимися глазами он разглядел в дрожащем воздухе стеклянную, обвитую стальными чёрными прутьями дверь. Выход! Из последних сил Чонгук заставил ноги двигаться, упрямо не позволяя слабости отнять волю, а сознанию покинуть тело. Стиснув зубы, Чон осторожно, но быстро полз в сторону спасительного выхода. Огонь пока не распространился там в большом количестве, поэтому шанс был. Конечности слушались плохо, голову разрывала тупая боль. Но Чон не сдавался, упрямо полз вперёд. Он хотел жить. Отовсюду летели горящие ошмётки постройки, стены грозно заскрежетали. Гудящее смертоносное пламя будто хотело, чтобы человек не смог выбраться из этой ловушки, достался огню в качестве добычи. Но Чонгук был слишком упрям, слишком стремился к жизни. Стремился к Юнги. Вот он, выход! Вскочив на ноги, Чон не стал хвататься голыми руками за явно раскалённые стальные прутья. Стянув с себя куртку, использовал её в качестве защиты для обнажённой кожи рук. Дёрнул дверь на себя. Та не поддалась. Дёрнул снова, несколько раз, с силой, с отчаянным напором. Напрасно. Дверь была заперта. Огонь подступал сзади, перекрывая другой возможный выход. Чонгук был в ловушке. Сознание покидало воспалённый мозг, лёгкие были отравлены чёрным едким дымом. Чон бессильно опустился на пол, в его потухающем взгляде отражалось беснующееся пламя. Это был конец. Огонь подступил очень близко, языком пламени лизнул кожу его руки. Чонгук закрыл глаза.

***

Юнги припарковал машину рядом с до боли знакомым ему местом — рядом со своей студией, которую давно продал из-за Чонгука. Мин не был удивлен тем, какое место выбрал Намджун для встречи — слишком уж Демон любил свои игры и разные символичные вещи. Сам Намджун стоял у открытых настежь ворот. Юнги, полный гнева и ненависти, взбешённой фурией вылетел из машины, неумолимо и бесстрашно приближаясь к своему самому жуткому и последнему кошмару. Ким, завидев разъярённого Юнги, приветственно помахал рукой. — Где Чонгук?! — взревел Мин, обеими руками толкая Намджуна в грудь. Тот даже не сдвинулся с места. — Белый цвет тебе к лицу, малыш. — оскалился Ким, взглядом указывая на волосы Мина. Юнги зло выругался и притянул его к себе за грудки. — Где мой муж, мразь?! Что ты с ним сделал? — Ничего. Пока. — Намджун с лёгкостью высвободился из хватки Мина и простёр руку в сторону одноэтажного строения, студии. И в ту же секунду оно вспыхнуло ярким, страшным пламенем, превращая некогда спокойную ночь в страшное подобие дня. Испуганно ахнув, Мин отступил назад. В его чёрных испуганных глазах заплясали языки пламени. — Твой муж решил сходить в гости к прошлому, малыш… — победно проговорил Демон, не пряча больше своё истинное лицо за маской добродушного метиса. Его глаза вспыхнули алым. — И сейчас это прошлое поглотит его целиком. — Нет… Ни за что! НЕТ! — рванулся было туда Мин, но, оказавшись в сильных, будто стальных объятьях Демона, продолжил отчаянно вырываться и кричать. — Вот какая это штука — смертная жизнь, малыш, — злорадно шептал он отчаянно бьющемуся, словно птица в клетке, Юнги. — Она обрывается легко, по одному лишь взмаху руки. Он умрёт, Юнги. И ты будешь вечно нести этот груз в сердце, до самой своей смерти. Ох, погоди-ка…и до неё недолго осталось. Видишь? Всё очень грустно складывается. — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! ПОМОГИ ЕМУ! — рыдая, взвыл Юнги, всеми силами пытаясь вырваться. Не удавалось. Он кричал, звал Чонгука, который сейчас находился в горящем строении. Который умирал там. — Нужна смелость, чтобы расстаться навсегда, Юнги-я… — шипел Демон, жестко схватив Мина за шею и зафиксировав его лицо в сторону поглощённой пламенем студии. — Так будь смелым. Скажи ему: «Я один раз умер, больше не умру». Смотри. Смотри, как он сгорит там. СМОТРИ! — НЕЕТ!!! Что-то громко хлопнуло в горящем здании, потолок в одном месте обвалился, и тогда Юнги закричал. Громко, отчаянно. Этот крик был пронизан болью. Он почти повис на руках Намджуна, его пальцы намертво вцепились в ткань его пиджака. И тогда Демон понял, что пора. — Ты можешь спасти его. Затуманенный болью и ужасом мозг Мина мало воспринял эти слова, но Юнги обратил к Демону заплаканные, опухшие от слёз глаза. И задал лишь один вопрос: — …Как? — Желание, Юнги. Последнее желание. Загадай его. Юнги словно током ударило. Он вспомнил о том, что давно похоронил на старинном кладбище своего прошлого, где, оказывается, всё ещё бродят неупокоенные призраки. Он отшатнулся от отпустившего его Намджуна, едва не споткнувшись. В чёрных, почти ослепших от слёз глазах не было неуверенности, лишь надежда. И грусть. — Что будет, если я загадаю желание? Ты спасёшь его? — Он будет жить. А мы с тобой, взявшись за руки, уйдём туда, где давно для нас подготовлено особое место. Навечно. — ответил Демон. Юнги закрыл глаза, обхватил голову руками. Оранжевые всполохи и гул огня сводили его с ума. Возможность того, что Чонгук может погибнуть каждую секунду…в жилах стынет кровь. — Ты всегда был эгоистом, Мин Юнги, — жёстко проронил Демон, в его голосе больше не было насмешки, только лёд и безжалостность. — Ты всегда поступал так, чтобы угодить только себе, плевал на других. Так сделай же хоть раз в своей жизни что-нибудь не для себя, а для другого. Выбери не свою жизнь. «Я правда так сильно полюбил его… Так сильно…» Гордо выпрямившись, Мин Юнги всем телом повернулся к демону и уверенно заглянул в горящие и пульсирующие алым глаза. Демон паскудно усмехнулся. — Ты действительно пожертвуешь своей жизнью ради него?! Действительно хочешь, загадав своё последнее желание, не продлить свою жизнь, а сохранить жизнь мальчишки? — Жертвуем — вот что мы делаем для тех, кто нам дорог. Теперь я это понимаю. — Человечность, любовь, жертвенность…непрактичная дрянь. — Спаси его. — Я не раздаю милостыни, Юнги. Я бизнесмен, забыл? Поэтому проси как следует. И всё закончится. — Слушай мою волю, демон, и выполни последнее моё желание: спаси Чонгука. Спаси его. — Да будет так. Юнги закрыл глаза, чувствуя, как мелкие трещинки, похожие на трещины на льду или фарфоре, покрывают его кожу. Как он превращается в ничто. Как древнее, измученное, лишь с виду юное тело осыпается прахом, который подхватывает ветер и уносит с собой вдаль. К морю.

Ты будешь жить, мой Герой…

***

Сильная головная боль и боль в мышцах тонко намекали на то, что он жив. Чонгука это немного радовало. Первое, что он почувствовал, придя в себя, был низкий противный гул в ушах, сопровождающийся объемным эхом. Вскоре он немного рассеялся и дал дорогу новым, но далеко не приятным, ощущениям. Знакомая жгучая боль в руке привела его в чувство окончательно. Попытка открыть глаза увенчалась успехом, хотя сознание и память возвращалась к нему неохотно и болезненно. В расплывчатом изображении Чонгук увидел перед собой большое белое размытое пятно. После того, как зрение самостоятельно сфокусировалось, стало ясно, что этим пятном был обычный белый потолок. В нос сразу ударил резкий и знакомый всем людям больничный запах. «Где я? — Родился в голове Чонгука справедливый вопрос, свидетельствующий о том, что теперь-то он точно пришёл в сознание. — Что со мной произошло?» Это всё уже было…давно, в безвозвратно утерянном прошлом. Чонгук буквально подскочил в кровати. Послав к чёрту бьющую по вискам головную боль, повертел головой, осматривая окружавшую его обстановку: светлые дорогие обои, плазменный телевизор, дорогая мебель… Знакомо. Знакомо до боли. — Что же это… Позже к нему в палату вошли врачи, провели необходимый осмотр и процедуры. На все вопросы отвечали, но без подробностей. Потом заходила полиция, задавая вопросы о нём…о Юнги. О Мин Юнги. После всех тех расспросов в животе Чонгука поселился холод и тревога. Он каждую секунду ждал, когда же дверь в его палату откроется и в неё войдёт Мин Юнги со своими чёрными непослушными волосами, улыбнётся ему и назовёт своим Героем. Но дверь так и не открывалась. Он пропал. После загадочного пожара, произошедшего в студии, Мин Юнги и Ким Намджун, его бывший помощник, были объявлены без вести пропавшими, хотя многие склонялись к тому, что оба погибли в пожаре, из которого чудом спасся только Чонгук. Чону верить в это не хотелось. И он не верил. До конца надеясь на то, что дверь его дома вот-вот откроется и его муж вернётся, он ждал. Но дверь так и не открывалась…

***

— Ясно. Спасибо за показания, Чонгук. Теперь, когда все формальности улажены, дело можно будет закрыть. — Что? — голос парня дрогнул, он широко распахнул свои огромные карие глаза. — Как это? Вы не будете его искать? На часах заполночь, на губах застыл горький и отвратительный вкус дрянного дешёвого кофе. Мужчина устало провёл сухой жилистой ладонью по жёстко укороченным седеющим волосам, неприязненно поморщился от боли в мышцах. Чёрт, он так и знал. — Понимаешь, Чонгук… Твой рассказ, он, конечно, ОЧЕНЬ интересный и НЕ ОЧЕНЬ правдоподобный, мягко говоря. Но я и не с такими сумасбродами имел дело, так что кое-что важное и членораздельное из твоей сказки я вычленить сумел, и это важное — какая ирония! — не имеет никакой важности, но для закрытия дела подойдёт как нельзя кстати. Всё. Можешь быть свободен. С этими словами он, кряхтя, поднялся и отправился прочь. Нет, он не чувствовал сожаления, когда увидел искреннюю боль и тоску в по-детски больших глазах. Не ощутил укола совести, когда слушал о том, как сильно этот парень хочет отыскать своего погибшего мужа. Офицер не чувствовал ничего. Кроме усталости. И…Чёрт, как же хочется курить. — Офицер! Он неприязненно поморщился, услышав этот оклик за спиной. Отчаянный и жалобный, совсем не подходящий человеку, который выглядит так, как выглядит Чонгук. «Не оборачиваться, не оборачиваться! Ты ничего ему не должен. Ничего. Иди вперёд, прочь отсюда. Не останавливайся. Прочь.» Но он остановился. И обернулся. Чонгук стоял и смотрел на него большими, полными слёз глазами. И ничего не осталось больше от того, кто сидел перед ним пару минут назад. Теперь Чон выглядел, как потерянный, отчаявшийся мальчик. Впервые, кажется, за целую вечность, в груди жестокого офицера шевельнулось что-то, что отдалённо напоминало обыкновенную человеческую жалость. — Я должен найти его, понимаете? — в юном, дрожащем голосе его звенели слёзы. Так говорит человек, который уже был на грани отчаяния и чувствовал горькую безысходность. — Нет никого, кто бы мог помочь…кроме вас. «Я ничем не могу помочь тебе, парень. Всем уже давно ясно, что твой муж погиб, сгорел в том проклятом пожаре. Всем. Но не тебе.» — Ладно. Сделаю всё, что смогу. — пообещал, но не зарёкся. Чёрт, как же хочется курить повеситься. Что он, уважаемый всеми, но несчастный офицер, сделает сразу по приходу домой, где его будут ждать лишь горы пустых бутылок и недоеденная, давно остывшая и испортившаяся яичница.

***

Epilogue

— Есть одна сказка, которую я знаю. Откуда бы мне начать? Есть земля, полная горя. Здесь так мерзко. Где со всех сторон грусть и легенда…

Духовная смерть — что это? Как она проявляется и каковы её симптомы? Если хотите узнать ответ, то Чонгук и Юнги помогут Вам. Душой Чонгук уже мёртв. Он сжёг её на костре всепоглощающей любви к Мин Юнги. Отдал этому мужчине своё сердце, разум и душу. Сгорел в пламени любви к нему, оставив после себя лишь пепел. Чонгук всегда был на стороне Юнги. Как бы демоны Юнги не отталкивали Чона и не ставили его перед жёстким по своей сути выбором, он отдавал предпочтение всегда следовать за своим сердцем. Он любил его слишком отчаянно, слишком страстно, слишком всепоглощающе. В его любви было много «слишком». От мальчишки Гуки и до мужчины Чонгука — он полностью растворился в Юнги, как сахар в чае. Так делать нельзя, от такой любви плохо бывает. Он шёл против собственной безопасности, общественных устоев, против смерти ради любви к несчастному Бессмертному, чтобы спасти его. Он был его первой любовью, «чёрной любовью», последней любовью. Его сердцу было нанесено слишком много ран, но он всегда их залечивал. Время замедляло ход. Ради этих моментов с ним Чон терпел порой невыносимую боль. На протяжении семи лет он терпел всю тьму и старался развеять её своим светом, переносил всю боль любимого на себя. Его семья узнала, что он влюблён в человека своего пола. Отец отказался от него, мать тоже, а старший брат прожигал гневным взглядом. Презренный. Он полюбил мужчину — что может быть ужаснее? Чонгук всё равно не отказался, шёл с гордо поднятой головой, крепко сжимая руку Юнги в своей. И, в конце-концов, спустя годы родителям пришлось принять выбор сына. Они приняли и поняли. В который раз он расплачивается за свои чувства к Юнги… Защищает свою любовь к нему, отстаивая своё право на счастье рядом с любимым мужчиной. Бросает вызов всему миру. Но эта борьба надломила его. Он устал, тьма окутала его плечи. Его внутренний ресурс на исходе. Ещё немного, и он сойдёт с ума, если уже не сошёл. Но спасением для него стали те плоды, что появились из пота, слёз и крови, посеянных на пустынных неплодородных землях. Бесчувственный Бессмертный протянул к нему свои руки, почувствовав необходимость в свете и любви, стал отвечать тем же. В мёртвой воде родилась жизнь, и если это нельзя назвать чудом, то что тогда чудо на самом деле? А Юнги? Тот момент, когда он кинулся вниз, навстречу смерти и волнам, и стал датой его смерти. Он ушёл, освободился от всех обязательств. Дальнейшее его существование после «реанимации» было обусловлено рефлексами. Тебе сказали что-то приятное или сказали комплимент — улыбнись, на тебя словесно нападают — защищайся. Это просто рефлексы. Он помнит те чувства, что были в нём раньше. Старается пробудить их в себе, вернуть себя прежнего, но пациент давно уже мёртв. Остались лишь безусловные рефлексы. Мин Юнги всегда был один, жил в своей тьме. Ничто не радовало и не волновало искалеченную душу. И вот, перед ним появляется Чон Чонгук и великодушно протягивает руку помощи. Руку, на которой покоятся ключи от новой жизни. Юнги отталкивает: сначала из-за привычки к одиночеству, потом из-за страха. Страха того, что он будет коротать свои дни в ожидании, когда Чонгук снова покинет его, умрёт. А он останется один в ночи, в вечной бесконечности, в вечном одиночестве, только теперь с тяжёлой утратой и трауром на сердце. Это новая степень Ада. Это не жизнь, а жестокое существование. «Хватит!» — кричал Юнги, захлёбываясь слезами в тот вечер, много лет назад, когда люди избивали их просто за то, что они посмели полюбить человека своего пола. Его раздирают собственные демоны, что долгое время молчали. «Тебе некуда бежать. Никто не сможет тебя защитить». Он остался один наедине со своей болью и муками совести. Никто его не спасёт. Он никому не нужен. Если Мин согласится на этот подарок Чона, то собственноручно уничтожит его, Чонгука, искалечит и его жизнь и свою. То, что от неё осталось. Он прислушивается к разуму, заглушая голос сердца. Отталкивает, сухо бросая безжалостное: «Жалкий влюблённый мальчишка». Чонгук не может оправиться от этого и начинает новую жизнь. Устраивается официантом в кафе, ходит в клубы, встречается с влюблённой в него девушкой, пытается наладить контакты с семьёй. Он изо всех оставшихся сил старается начать жить заново. Выстраивает кирпич за кирпичиком фундамент новой жизни. Но всё рушится и кирпичи осыпаются песком под ноги. Чонгук никогда не сможет забыть Мин Юнги, потому что полюбил по-настоящему сильно и навсегда. Благодаря друзьям и собственной смелости, Чонгук всё же находит Мина и снова просит довериться и принять его. И Юнги соглашается, находит его губы своими, находит его сердце своим. Однако, их обоих загнали в угол из которого нет выхода. Ловушка захлопнулась, и Демон злорадно потирает руки. У него теперь есть пространство для манёвра. Юнги не сможет выкрутиться, не спасётся. Ему пришёл конец. Научившись по-настоящему любить и ценить жизнь, Бессмертный лишится её. И Демон возьмёт своё, то, что ему обещали. Семь лет прошло, и Юнги с Чонгуком счастливы. Это счастье достигает своего совершенства в одно теплое утро. Юнги вдыхает запах молочного улуна и смотрит на любовь всей своей жизни, на своего теперь уже мужа, который своими собственными руками вытащил его из Ада. И Мин Юнги полностью уверен в своей любви к жизни, впервые за сотню лет ему не хочется умереть, а только продолжать встречать рассветы и видеть безмятежное лицо Чонгука. Этим утром заканчивается вечная жизнь и начинается жизнь настоящая, человеческая. Но никогда не стоит забывать о своих прошлых долгах — они шлейфом тьмы струятся позади тебя. Расплата всегда найдёт должника. Невозможно убежать от наказания. И Мин Юнги не смог. Плата жизнью и душой за самые тяжкие грехи: самоубийство и убийство. Демон хочет обещанную душу и получит её, потому как Юнги теперь смертен. Но стоит ли рисковать? Намджун подставляет Чонгука, подстраивая ему несчастный случай. Теперь Чон на грани жизни и смерти, и только Мин Юнги может спасти его, загадав третье желание. Вот только… Юнги теперь наказан по другому — жизнь у него отнимают. Его волосы начинают быстро белеть, кости трескаться, а глаза слепнуть. Его кожа не покрывается морщинами, но трескается, как чистейший, но хрупкий белый фарфор. Юнги умирает. Что же он пожелает? Спасёт он свою жизнь, пожелав избавиться от смерти ещё на какое-то время? Или спасёт жизнь Чонгука, чтобы затем умереть самому и отправиться в Ад? Выбор очевиден. Для себя Юнги видит один выход — смерть. К чему существовать? Зачем стараться выжить день ото дня, если рядом нет того, кто создал для него эту жизнь? В надежде на что? Он не видит жизни без своего Героя. Душа покинет это тело, так пусть и физическая оболочка остановит своё существование. Зато его Герой, его муж, его Чонгук будет жить и встречать рассветы за них обоих. Пусть так и будет. Юнги загадывает последнее желание. Чонгук открывает глаза. Всё повторяется снова — белый потолок, богатая обстановка. Знакомая, но слабая боль на обожженной коже руки. Чонгук поднимается, оглядывается. Кажется, сейчас должен войти Юнги, улыбнуться ему и назвать своим Героем. Но дверь так и не открылась. Все оставшиеся годы Чонгук стал бродить во тьме, пытаясь отыскать свидетельства того, что его муж, его любовь, его Юнги жив. Друзья и родители отчаялись переубедить его, поэтому просто старались не оставлять одного, окружая вниманием и участием, но лишь в той степени, в которой им позволял сам Чонгук. Каждое утро он приходил к берегу моря и встречал рассвет, представляя, что где-то на другом конце земли Юнги тоже стоит на берегу и смотрит, как солнце заходит за горизонт.

***

Чонгук сидит в тишине около моря. Мягкие брызги воды. Робкие крики чаек. Затишье волн, дарующее спокойствие. Море взывает к нему, или так казалось. Тёплый ласковый ветер проходит сквозь его волосы, мягкая ткань просторной рубашки плывет по воздуху, послушная ветру с моря. В руках Чонгук держит стеклянную бутылку со своей душой, изложенной на бумаге, которую хранит тёмное стекло. Босые ноги утопают в песке, что приятно холодит ступни. Глубоко вдыхая солёный воздух и слушая крики чаек, он ждёт самых первых лучей малинового рассвета. И, дождавшись, широко размахивается и бросает бутылку прямиком в волны, размеренно спокойные в своём бесконечном движении. Оно, это прекрасное море, красиво переливающееся в золотых и розовых цветах, больше не бурлило и не шумело, сохраняло покой… «Доброе утро, любимый, если ты сейчас встречаешь малиновый рассвет. Доброй ночи, если провожаешь солнце за море. Юнги, если ты расстроен сейчас или два часа спустя, или на следующей неделе в 6:27 утра, когда небо выглядит, как изнуренное море, то не печалься, знай, что я в твоём сердце, пусть даже телом не рядом. Мне нужно, чтобы ты вспомнил вкус воздуха после дождя знойным летом, которое мы проводили в солнечном Риме. Мне нужно, чтобы ты подумал о белых льняных простынях и свежей малине, которой мы завтракали одним утром в Париже. Подумай о северном сиянии, которое мы наблюдали однажды. Подумай об изгибах гор. Подумай о цвете моих солнечных поцелуев. Подумай о птицах на телефонных проводах, наших черно-белых фотографиях, подумай об обнаженной коже, моей и твоей. Подумай об освобождении в своих костях в тот момент, когда ты понял, что не одинок и не проклят. Если ты расстроен сейчас или два часа спустя, или семнадцать недель спустя, знай, что твоё имя всё ещё остаётся вкусом персика и солёной морской воды на моих губах. Подумай о том факте, что есть звезды, дышащие внутри тебя. Подумай о бесконечности. О нашей бесконечной любви. Я обязательно найду тебя. Мы ещё встретимся, я знаю.

До скорой встречи, Мин Юнги. Я очень сильно тебя люблю. И буду любить тебя всегда. До последнего вздоха…»

Чонгук знал, что однажды он и Юнги вновь встретятся, пусть даже не в этом мире, не в это время. Но так будет. Так и было.