Бессмертный.

«Ты просыпаешься каждое утро, чтобы сражаться с теми же демонами, которые оставили тебя утомленным предыдущей ночью, и это, мой дорогой, называется истинной храбростью»

7 лет спустя…       Душно. Ещё более неприятный вечером блеклый свет электрических ламп и духота совсем не поднимают настроения, окончательно утерянное в конце рабочего дня. Он устало потягивается в кресле, морщась от тянущей боли в мышцах, лениво проводит рукой по жестко укороченным волосам, торчавшим седеющим ежиком. Он уже немолод давно и возраст даёт о себе знать быстрой утомляемостью. Сильные головные боли вновь настигали его и накатывали, словно бушующие волны на песчаный берег. Глаза его были опухшими и сонными, и даже дрянной невкусный кофе из старого казенного автомата больше не помогал бороться с назойливой потребностью в немедленном отдыхе. Грубое, сухое лицо его также было уставшим, под глазами залегла чернота. Быть здесь совершенно не хотелось, и будничное желание вернуться поскорей домой тоскливо ныло и раздавалось эхом в голове. «Век бы не видеть эти стены, эти клетки. А за клетками рожи, рожи, рожи… Преступники, отбросы, наркоманы, жулики, воры, убийцы… Устал. Как же я устал…» — Господин офицер! Свидетель по делу уже прибыл и ожидает вас! — голос молоденького и, в силу возраста, полного энтузиазма стажёра вернул его к суровой реальности. Он поднял усталый и полный здорового раздражения взгляд на стоящего в дверях его кабинета парня и коротко вздохнул. Чёрт, как же хочется курить. — Сколько уже ждёт? — сухо бросает вопрос. — Так уже почти минут двадцать. — быстро отвечает парень, и он мысленно усмехается. Очень уж этот сопляк старается понравиться ему, матёрому и опытному офицеру, невольно подражая его голосу и жестам, даже бесстрастному и суровому выражению лица. Смешно. Это умиляет в той же степени, в какой здорово раздражает и смешит. Он бросает взгляд на наручные часы, потирает щеку, заросшую жёсткой недельной щетиной. — Ладно, пойдём. — произносит, нехотя поднимаясь с продавленного кресла. Берёт с благоговением протянутую стажером папку с делом. Открывает. На обложке с другой стороны небольшая фотография, прикреплённая скрепкой. Взгляд скользит по человеку на фотографии и его передёргивает. Неприятное лицо.       С фотографии на него смотрит молодой мужчина. Странно было то, что даже такому опытному следователю, как он, было до ужаса трудно определить возраст этого человека. Явно азиат, но с чужой внешностью, непривычной что ли. Внешностью необычайной красоты. Красоты отталкивающей. С каждой минутой становилось всё более странно и неприятно смотреть на лицо этого человека. Офицер жёстко одергивал себя, мол, всё это лишь идиотские предрассудки. Но в конце концов не выдержал и закрыл папку.       Он был человеком гордым и уверенным в себе, поэтому самому себе никогда так и не признался, что не смотрел больше на ту фотографию в деле, чтобы избежать иррационального, холодного страха и дискомфорта перед пустым взглядом острых чёрных глаз, глядящих на него с гладкой поверхности бумаги. Никогда ещё он не видел настолько живых и одновременно мёртвых глаз. Что-то жуткое было в них. Что-то страшное. Будто нечто мрачное, жадное, так много поглотившее. Странная тоска вдруг накатила на него вместе с новой порцией головной боли, пульсирующей в висках. В пустых мрачных коридорах участка почти и нет никого, все уже успели разойтись. Поздний вечер, конец смены. За окном барабанит назойливый осенний дождь, напоминает, зараза, о том, что его дела ещё не окончены. Чёрт, как же хочется повеситься курить. Пришли. Жестом приказав стажёру удалиться, он подошёл к небольшому столу, за которым спиной к нему сидел свидетель, мужчина. Плечи его были опущены, он ссутулился. Офицер не мешкая обошёл стол и приземлился на жесткий стул прямо напротив, намеренно громко опустив папку с делом на стол. Мужчина, сидевший за ним, вскинул голову, устремив взгляд прямо на офицера, будто и не заметив раньше, как тот вошёл. Ему явно было под тридцать, хорошо сложенный, даже смазливый (ох, как не любил офицер таких вот парней!), выглядел он как те, что вбивают свои костяшки в челюсти других людей, а ночью играют в местной рок-группе, чтобы им перепадал героин после концертов. Довольно милый парень, его пальцы украшены кольцами, явно он размахивает своими руками, толкая наркоту прямо из своих карманов. Миленькие девушки с кровавыми зубами — вот его любимый десерт. Нелестное, но довольно подробное описание человека, которого он видит первый раз в жизни. Первое впечатление всегда самое сильное и почти всегда самое правдивое. — Приветствую, меня зовут офицер N. И я назначен вести расследования по делу. Мне нужно собрать сведения, но сначала я попрошу вас представиться. Ваше имя? — сухо выложил он дежурную фразу. — Чон Чонгук. — Ну, Чон Чонгук, рассказывай. При каких обстоятельствах ты познакомился с Мин Юнги? Кем приходились друг другу? Когда виделись в последний раз? Всё и по порядку. — Мы были партнёрами. — коротко и сразу же, без колебаний, ответил тот. — Партнёрами? — Да, партнёрами. Много ли вы, офицер, людей видели, которые идеально подходили бы друг другу во всём? Мы же были партнёрами во всём: в делах, в развлечениях, в покое, в постели, в судьбе, в разговорах… Мы были партнёрами по жизни. — Ясно. — не без труда пришлось проглотить всю неприязнь и отвращение, охватившие его по отношению к этому парню, затем он продолжил. — Я бы хотел услышать всю историю целиком. Всё и в подробностях, это важно для следствия. — Всё? — странно улыбнувшись, глухо переспросил Чонгук. — Всё. Сначала. — Тогда это будет долгая ночь, офицер. Очень долгая.

***

Раньше. Снег — это так красиво. Особенно такой — обильный и медленно оседающий на землю, не тревожимый беспокойным ветром. Утром в парке тихо и спокойно, солнце едва пробивается сквозь затуманенное небо. Невиданный покой и прелесть. Чонгук чувствует легкое покалывание от холода в кончиках пальцев, упрямо кутаясь в теплый широкий шарф. Его глаза сияют, когда он смотрит, как теряются среди угольно-чёрных волос белые снежинки, сбившиеся в крупные хлопья. Как они оседают и находят пристанище среди упрямо вьющихся локонов. Снег — это так красиво. Что может быть прекраснее, чем вид запутавшихся снежинок в волосах любимого человека? Юнги не холодно, это видно сразу. На его всегда белой коже нет румянца, его ресницы не дрожат от холода. Он будто бы сам частица зимы, неотъемлемая и вечная, ледяная и словно застывшая. Это грустно и тоскливо, если подумать. И сам Мин совсем не понимает, что в нём осталось такого красивого. Не понимает, почему глаза Чонгука так сияют, глядя на него. — Не понимаю, почему я вообще согласился выпускать тебя из дома, — ворчит Мин, с недовольным видом поправляя у Чонгука сбившуюся на самые брови шапку. — Твоя простуда так и не прошла до конца. О чём ты вообще думал, когда клянчил у меня эту прогулку? Глупый крольчонок. — Думал, тебе нравится снег. — Мне всё равно. — Я думал о том, что тебе понравится. — по-ребячески шмыгнул носом Чон, улыбаясь в ответ. — Я хочу показать тебе кое-что. — Что? — Идём. Гулять вот так — привычно. Юнги привыкает, но всё ещё не чувствует тепла, которое помнит. Думает, что это всё однажды превратится в привычку, с которой живут тысячи людей, которые похоронили чувства в быту и немытых сковородках. Каждую секунду, проведённую с младшим, ждёт момента, который подкрадётся незаметно, из-за спины на самое ухо прошепчет: «Так и знал». И всё закончится, не успев начаться. Чон разведёт руками, мол, не вышло так не вышло, и, разочарованно вздохнув, уйдёт. И Мин Юнги останется снова один со своим «Так и знал». Но крадущегося момента всё нет, а Чон Чонгук всё ещё рядом. Младший упрямо и крепко держит за руку, ведёт по дорожке. Что-то задумал, наверное. Авантюрный он, шебутной очень. Живой. С ним покоя не видать. Замёрз, это видно. Температура у него явно не ниже 37-ми градусов. Но младший упрямо делает вид, что всё хорошо и он в полном порядке. Мальчишка. Они идут не торопясь, словно они — нормальная пара на утренней прогулке. Забавно. Нелепо. Смешно. Грустно. — Закрой глаза, хён. — тихо просит Чон, внезапно останавливаясь. — Зачем? — недоверчиво спрашивает Мин, глядя прямо в сияющие карие глаза (как только у младшего получается вот так улыбаться одними лишь глазами?). — Просто поверь мне. Закрой глаза. И Мин слушается. Тьма накрывает всё вокруг, но белый свет всё равно видим сквозь закрытые веки. Тёплая, даже горячая ладонь Чонгука осторожно обхватывает его тонкое запястье, тянет куда-то. Затем Мин чувствует, как он уже впереди, а младший прижимается к нему со спины сильной грудью, как она вздымается в такт дыханию. Глаза всё ещё закрыты, а рука, ведомая младшим, всё ещё тянется вперёд, к чему то неизвестному впереди. К чему? Ведь младший позади, щекочет теплым дыханием. С него стягивают кожаную перчатку, и мгновение спустя пальцы касаются чего-то холодного и рыхлого, мягкого. — Чувствуешь, хён? — тихий голос Чона замирает вместе с белым облачком где-то возле щеки. — Это просто снег, Гук. Обыкновенный снег. — равнодушно бросает Мин, зарываясь пальцами в белую прохладу, чувствуя небольшие уколы мелкого льда. — Ты ЗНАЕШЬ, что это снег, хён. А теперь попробуй забыть всё, что знаешь. Не открывая глаз, забудь как выглядит снег, какой он имеет цвет и форму. Почувствуй его, будто в первый раз. — Чонгук, я… — Пожалуйста, хён. Попытайся, ради меня. Мольба в чужом голосе звучит явно, и Юнги пробует. И у него получается. — Он… холодный. Сыпучий, почти как песок. Немного острый, как мелкое стекло. — Хорошо. Ты чувствуешь холод, верно? — Я чувствую холод. Но мне не холодно. Мин распахивает глаза и видит свои вытянутые руки в руках Чона. На белых пальцах остался нерастаявший снег, будто он не хотел перенимать тепла его тела. Чонгук коротко вздыхает и, всё ещё держа руки старшего, обвивает его, обнимет, прижимает спиной к себе. Младший пахнет горячим молоком, мёдом и корицей — всем тем, чем лечил своё больное горло. — Я знаю, что ты пытаешься сделать, Гук, — роняет Мин, устремляя взгляд вверх, к затуманенному небу, проглядывающему сквозь голые крючковатые ветви. — Но ничего не получится. Чувства не вернутся ко мне. — Вернутся. Всё всегда возвращается. — упрямо шепчет Гук, прижимаясь губами к виску старшего. — Мы будем пробовать снова. Тысячи раз, сотни тысяч раз. Я не откажусь, даже не пытайся меня переубедить. — Я уже понял, что это невозможно. — вздохнул Мин и слабая улыбка коснулась его бледно-розовых губ. — Каждая попытка — это капля воды. Но много попыток способны создать водоём, а там и сам океан. У нас всё получится. — улыбнулся старшему Чонгук, заглядывая тому в лицо. — А сейчас… как насчёт поцелуя? Юнги не ответил, лишь молча повернулся и с силой нажал рукой на затылок младшего, заставляя наклониться. Просто, чтобы отблагодарить за попытки. Просто, чтобы младший не чувствовал себя бесполезным. Просто. Для поцелуя чувства ни к чему. — Прошу, хён, не забывай. — Не забывать что? — Ты — причина моей эйфории.

***

«среди ночи я на пару минут вырываюсь из сна, чтобы прижать тебя к себе чуть сильнее. кажется, тонкий аромат персиков и моря пробрался в каждый угол моей нашей небольшой квартирки, где мы стали бывать намного чаще, чем в твоём огромном доме. и если обычно этот запах мне приятен, то после очередного кошмара я судорожно давлюсь им. даже в темноте, на столе в прозрачной вазе, подаренной мне бабушкой, без труда различимы очертания очередного букета, подаренного тебе мной. я восторгался цветам вместе с тобой и ради тебя, но я вижу, что они не приносят тебе большой радости. я чувствую, как тебе больно от того, что ты не можешь искренне радоваться мелочам. сколько бы усилий я не прилагал, чтобы игнорировать это, мне известно, что среди хрупких стеблей прячется нож, тонкий и острый, в свете подглядывающей за нами луны он кажется по-детски игрушечным, я не имел дело с такими ножами раньше, но знаю, как легко они проходят между четвёртым и пятым ребром и как без малейших усилий уходят глубоко в сердце. Лёжа здесь, с тобой, я хочу помочь тебе и любить, я хочу чувствовать себя в безопасности, хочу знать, что это лишь игры моего воображения и цветы здесь лишь как украшение, а не маскировка орудия убийства, но липкий пот прижимает футболку к моей спине от мысли, что нож этот в конце концов всё равно окажется в твоей руке. я готов умереть, но только лишь если моя смерть принесёт тебе хоть малую долю чувств, которые ты испытаешь искренне, пусть даже это будет горе и утрата.»

— отрывок из личного дневника Чон Чонгука. на листке рядом был прикреплен засушенный цветок ириса и пакетик зелёного чая, который так сильно любил мин юнги.

***

Сейчас На часах почти двенадцать, и часы нервно отбивают такт секунд. Он откинулся на спинку жесткого стула и, прищурившись, глядел на Чонгука, сидящего в расслабленной позе и глядящего на него без интереса, словно на продавщицу-аджумму из соседнего магазина. — Ладно, допустим. У вас были непростые отношения, э? Судя по твоему рассказу, Мин Юнги не был заинтересован в отношениях с тобой. Но причину этого ты так внятно мне и не объяснил. — Он не мог любить. Ни меня, ни кого-либо ещё. — просто ответил Чон. — Отчего же? — Ад иссушил его. Долгие годы одиночества сделали своё. Бесконечно долгая жизнь была для него мукой, и всё, что могло сделать его сознание, чтобы не сойти с ума, это отключить все чувства, выгореть. Эдакий механизм самосохранения. — Звучит ещё более абсурдно. -пренебрежительно фыркнул он. — Влюбленная пара проклятых. Одного прокляли вечной жизнью, другого вечной любовью к первому. Парень, ты же понимаешь, как это звучит? — Безумно? Это безумие. Но если так, то получается, что правда безумна. — отвечает Чонгук, ничуть не смущаясь яда и ехидства в чужих словах. — Ладно, а что же твои друзья? Ты упоминал их. — Знакомство их было таким, как я и представлял. Эпичным.

***

Раньше. — Так вот ты какой, Мин Юнги. — Чимин как-то хищно, словно акула, и в то же время изучающе нарезал круги вокруг замершего Мина. Чонгук был предусмотрительно оттянут в сторону заботливым Тэхёном. Да, примерно так он и представлял себе знакомство своих друзей с Юнги, который долго отбрыкивался от этого мероприятия, но, в конце концов, сдался. — Чон, — позвал младшего Юнги, которому порядком надоели подозрительные взгляды Чима, смотрящего на него изучающе, как на изрядно любопытный экспонат. — Забери от меня эту крохотульку, у него ко мне нездоровый интерес. — Пойдём-ка поговорим. Наедине. — Чимин не обратил внимания на сопротивление старшего и потащил того в гостиную для серьёзного и обстоятельного знакомства. — Не волнуйся, Гуки, Чимини просто поближе его узнать хочет. Как-никак, Юнги — первый парень, который дерзнул своровать сердечко нашего сына. — улыбнулся Тэ, ободряюще похлопал разволновавшегося было Чонгука по плечу. — Как бы ворчливый наш лишнего не наговорил. — пробормотал Чон, позволяя Киму увести себя на кухню, где тот всучил ему бутылку холодного светлого пива. — О, мой малыш ещё как наговорит, без этого не получится. Но, знаешь, мне не показалось, что твой Юнги из робких. — Это точно. Не из робких. Громкий звук битого стекла и стук чего-то тяжёлого о пол заставили обоих парней буквально подскочить на месте. Затем раздалось грозное Чиминовское: «Ещё раз назовёшь меня рыжей крохотулькой, и я тебе голову откушу!», на что ответом стало чуть менее громкое и явно издевательское: «Раньше таких, как ты, на костре сжигали, рыжая крохотулька. Как жаль, что это изменилось. Чёртовы реформы.» — Они точно подружатся. — многозначительно заключил Тэхён, прихлёбывая пиво под звуки явной драки. Чон предусмотрительно запер дверь на кухню. От греха подальше. Вечером, немного потрёпанные, но довольные по уши, все сидели в маленькой, но уютной гостиной в съёмном домике у озера. Пак уже не выглядел таким разъяренным, но всё ещё злобно поглядывал в сторону Юнги, но теперь в его взгляде проскальзывало явное уважение. Это был хороший знак. В Тэхёне же проснулся небывалый интерес к Мину и он заваливал его сотней вопросов, нелепых и бессмысленных: — Чай или горячий шоколад? Уютные книги или фильмы? Шотландка или вельветовые штанишки? Оранжевый или черный? Тыква или яблочный пирог? Железный человек или Бэтмен? DC или Marvel? Шерсть или бархат? Библиотеки или кафе? Корица или арахисовое масло? Хё~он… — Заткнись, прошу, — лениво морщится Мин. На что Чимин задиристо фыркает. — Просто твоя стариковская задница, хён, не может различить такие великие вселенные, как DC и Marvel. — Часто те люди, которые везде любят вставить свои пять копеек, не могут никуда вставить свои пять сантиметров, рыжая крохотулька. — Чегооо? Чонгук только улыбался, но не вмешивался. Холодный зимний день, он сидит со своей родственной душой и друзьями, все завернутые в плед, перед камином. У каждого есть горячая чашка кофе (у Чимина чашка горячего шоколада с корицей), чтобы согреть руки. Тепло и любовь заставляют Чонгука чувствовать себя сонливыми и довольными, он еще сильнее прижимается к своей родственной душе. Всё было хорошо. — Чонгук-и… — тихо, лениво мурлыкнул ему куда-то в шею Юнги, уткнувшись носом в выемку меж ключиц. — Может, пойдём наверх? — Да, хён, пойдём. — тепло улыбнулся Чонгук, целуя старшего в макушку. Определённо, сейчас он действительно счастлив. — Как думаешь, у комнат здесь звукоизоляция хорошая? — Вряд ли. — смущённо сморщив нос, ответил Чон, чувствуя, как краснеют щёки. Затем хитро глянул на Мина. — А мы тихонечко. — Ну, это как получится. — хмыкнул Юнги, поднимаясь на ноги и потянув младшего с собой. Да, Чонгук определённо очень счастлив. Утром он и Юнги просыпаются обнажёнными, укутанными в одеяла и пледы. На головах всех четверых беспорядок после сна, когда они встречаются на кухне утром, а за окном снегопад. По телевизору показывают «Один дома». Запах рождественского печенья распространяется по комнатам в то время, как воздух наполнен счастьем, смехом дорогих сердцу людей и любовью. И все в порядке. В новом году, все наконец-то будет хорошо

***

— Ну и? Получается, вы стали считать себя нормальной парой и думали, что будете жить долго и счастливо? — Эх, офицер, вы так ничего и не поняли, — горько усмехнулся Чонгук, с иронией глядя на него. — Вся тьма, годами копившаяся в Юнги, не позволяла ему дышать. И вы правда думаете, что я сумел бы за такой короткий срок вытащить из него весь этот мрак? Это наивно, офицер. Я пытался. Но есть раны, которые не заживают. Его рана была нанесена одиночеством и тьмой. И отчаяние каждый раз брало вверх.

***

Раньше. Мир снова будто сжался в одну точку и замер без движения. Становилось тошно, отвратительно. Тени, тени повсюду спешили, следовали за ним. Запах горелого мяса щекотал ноздри, тяжёлый запах кипящей крови и обугленных костей. Крики, крики отовсюду, людям не выбраться из горящего дома. Заслужили ли они такой смерти? Мальчик вырывает себе глаза и даже не в силах кричать от боли, потому что его лишили возможности сопротивляться. Юнги почти каждую ночь просыпается с криком, когда взгляд светящихся алым глаз обращается к нему. Чонгук взволнован, он сжимает его лицо в ладонях, прижимает к себе, успокаивающе шепчет что-то на ухо. Кошмары. Призраки прошлого преследуют его, следуют везде: во снах и наяву. Чонгук входит на лоджию бесшумно, видит, как, поджав ноги под себя и сжавшись в комок, Юнги сидит на пуфике и глядит на ещё далеко не проснувшийся город над которым только-только расцветает малиновый рассвет. Юнги сейчас красивый невероятно (просто, наверное, Чонгук слишком влюблён). Он бледнее, чем обычно, а его непослушные вьющиеся чёрные волосы растрёпаны ото сна. Чон осторожно присаживается подле него на пол и слишком понимающим взглядом всматривается в пустые чёрные глаза. — Тебе снова снились они? — Это был не сон. Они приходят наяву. Страшные слова, которые были истиной. Чонгук верит в призраков. Протягивает руку, но тут же останавливается, наталкиваясь на упреждающий колючий взгляд. — Не трогай меня. Холод, которым было пропитано каждое сказанное слово, ранил. Больно. Не так, как бывало обычно. Глубже. — Я знаю, что ты боишься, Юнги. — Я не боюсь. Просто устал. От всего устал. От тьмы, от жизни, от прошлого. От тебя. — Знаю, — Чон пытается держаться, пытается изо всех сил. Но трудно. Очень трудно. — Ничего не вышло, Чонгук. Всё, что между нами — крик в пустоту. Ничего не исправить. Не видишь разве?! Бледные руки, покрытые синяками, что тянутся к чему-то во тьме. Полное эмоциональное и душевное опустошение. — Лучше бы я никогда тебя не встречал. Лучше бы ты оставался мёртвым. — Я думаю, это храбро, — Чон всё же тянет руку, наперекор старшему нежно касается холодной щеки. Затем, глядя прямо в пустые и холодные глаза, продолжает говорить уверенно, понимающе: — Я думаю, это храбро — то, как просыпаешься по утрам несмотря на томления своего сердца и боль в костях, которые просят об отдыхе. Я думаю, это храбро — то, как ты продолжаешь жить, даже если ты больше не знаешь, как. Я думаю, это храбро — то, как ты пытаешься изо всех отталкивать приливающие каждый день волны отчаяния и решаешь продолжать бороться. Я знаю, ты чувствуешь, что хочешь сдаться, что ты устал. И я думаю, это храбро — то, что ты никогда не делаешь этого. Юнги молчит, лишь смотрит в ответ. Если он и хотел оттолкнуть руку младшего, то сейчас не делает этого. Чонгук видит, как на секунду его губы чуть скривились и ему показалось, что старший вот-вот заплачет. Но этого не было. Вместо слёз Мин вдруг заговорил, тихо: — Иногда я пытаюсь вспомнить своё детство. То время, когда я любил жизнь вопреки всему и не из-за кого-то, а из-за того, что просто мог. Времена, когда я любил просыпаться по утрам и бродить с матерью по лесу, собирать травы и ягоды. Иногда приятно представить себя в том далеком уголке мира; в месте, где нет страданий, смерти и разрушений. Пройтись бы там по земле, без ощущения всей тяжести мира на своих плечах. Иногда я представляю, что снова обрёл…безмятежность. — Расскажи мне о тех временах, когда ты ещё не был бессмертным, Юнги. — тихо попросил Чон, оперевшись головой о колено старшего. — Утром, после того, как я убил себя, шёл дождь. В нашем городе он шёл почти всё время, ведь это был край вечной осени. Я любил дождь и часто открывал окна, чтобы сидеть на своем любимом стуле с хорошей книгой, наслаждаясь звучанием природы и этим запахом. Позднее я понял, что никогда не почувствую запах дождя с таким же трепетом снова. Утром, после того, как я убил себя, моя мама сидела в моей спальне на моей кровати, поглаживая моего плюшевого медведя с закрытыми глазами и молчала. Окно было открыто и шел дождь. Наверное, он напомнил ей обо мне? Она думала, что она способствовала моей смерти и хотела всё исправить. Она хотела попросить прощение. Жаль, что она этого так и не сделала. После того, как я убил себя, моему отцу, которому требовалось несколько часов, чтобы подготовиться к работе, удалось вылезти из постели всего за десять минут до начала смены. Ему сказали не приходить на работу в тот день, но мысль о том, чтобы остаться в доме, где больше нет меня, заставила его плакать. Мой пёс, который остался в доме, скулил, когда папа собирался. Он не ел, и вместо того, чтобы играть, он просто спал. Когда мой отец ушел на работу, он вскочил и заплакал. Он хотел, чтобы отец остался. Он хотел, чтобы вернулся и я. Голос Юнги прервался, он вдруг пристально вгляделся вдаль, к горизонту. Тишина была долгой, и Чонгук не смел её нарушить, не смел торопить исповедь человека, которого любил и который, может быть, никогда прежде никому не рассказывал того, что говорит сейчас. — После того, как я убил себя, я был опустошен тем, сколько людей плакали обо мне. По тому, как многие люди хотели, чтобы я вернулся, чтобы они могли извиниться или обнять меня или хотя бы просто нормально попрощаться. А я понял, что не могу вернуть то, что сделал, понял, что все мои проблемы были решаемы, кроме одной — я больше не могу ни нормально жить, ни умереть. Понял, как хочу вернуться обратно в свою прежнюю жизнь. И это было самым разрушительным. Чон видит, что старший уязвим сейчас как никогда. Он дрожит по ночам в их постели с болью в костях и зудом под кожей, которая, казалось, никогда ему не принадлежала. Чувство, будто он должен был стать чем-то большим-лучшим-ярким. Не тьма терзала его больше всего, а слепота от собственных воспоминаний, которые не прекращаются; тоска по дому. Он скучает по своим крыльям и божественности, которых лишился. Юнги должен был стать ангелом после своей смерти, но был лишён крыльев. — Хочешь, чтобы я исчез? — тихо спросил Чон. — Не хочу. — Юнги, — осторожно проговорил Чон, трепетно обхватил лицо Мина руками. — Мы ещё можем всё начать сначала. Нужно только забыть и отбросить, понимаешь? — Не смогу. Может, я и выгляжу молодо, но мне больше сотни лет, Чонгук. Я чувствую лишь грусть и приближение собственной смерти, которая никак не может добраться до меня. Так износилась душа. — Ты жив. И ты со мной. Прямо сейчас. — Чон наклонился к нему, его теплое дыхание коснулось лица старшего. Юнги поднял на него взгляд, расправил плечи. Его руки потянулись к лицу младшего, коснулись его губ, щёк.

Достаточно всего одного человека, чтобы всё расцвело. Расцвело там, где никогда не было света.

Золотой рассветный луч упал сквозь стекло, скользнув по двум обнажённым и льнувшим друг к другу телам. Разгорячённые, они соприкасались вновь и вновь, находясь в едином движении. Чонгук целовал хёна, с каждым толчком касался губами его кожи, вбирая всю солоноватость. Мин же цепко вцепился в короткий ворс на полу, который ощутимо натирал кожу каждый раз, когда Мин впускал младшего в себя, когда тот входил всё глубже и всё быстрее. Юнги громко вздыхает, закрывает глаза, принимает и отдаёт. Потому что сейчас и правда чувствует себя живым, нужным, настоящим. Наверное, куда более живым, чем когда впервые встретил Чона много лет назад. Действительно, по-настоящему живым. Вскрикнув, Мин задержался на вдохе, его нога медленно соскользнула с плеча младшего. Тот содрогнулся всем телом и несколько мгновений спустя опустил старшего на мягкий ковёр, уткнувшись лбом тому в живот, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Затем уловил тихий, странный звук, похожий на всхлип. Вскинув голову, Чон увидел нечто, чему не подходило иного слова, кроме как «нечто волшебное». На лице Юнги расцвела широкая, прекрасная, счастливая улыбка, а взгляд влажных глаз был устремлён вверх, к потолку. Глаза его, некогда бывшие пустыми и совершенно безжизненными, были полны счастливых слёз и тепла, в них мёдом растворялся солнечный свет. — Хён… — Да, Чонгук. Да.

Я живой.

***

7 лет спустя. Утренний Рим прекрасен. Воздух здесь пропитан золотой пылью. Солнце ещё не проснулось, но уже было достаточно светло. Юнги стоит на балконе, тёплый ветер развевает ткань его короткой ночной рубашки, мягко треплет чёрные непослушные волосы. В его руках чашка с горячим молочным улуном, и вкус этого чая застыл на его мягких влажных губах. Мин опирается бедром о каменную стену и глубоко вдыхает свежий воздух, наливающийся теплом предстоящего дня. День обязательно будет жарким, по-летнему освежающим. Солнечная Италия. Выход к большому каменному балкону был прямиком из их спальни. И в этой предрассветной тишине всё ещё спящего Рима Юнги мог различить размеренное, совсем лёгкое сонное дыхание своего возлюбленного. Обернувшись, Мин нежно улыбнулся. Сквозь полупрозрачную, легкую, невесомо парящую в воздухе тюль он разглядел сладко спящего мужчину, в сонном беспорядке разметавшегося по широкой постели. Его смуглая, загорелая, искупавшаяся в лучах итальянского солнца, кожа прекрасно гармонировала с шёлком простыней кремового цвета. Юнги никогда не устанет любоваться им, сколько бы лет ни прошло. Давно возмужавшее, почти всегда неуловимо улыбающееся и расслабленное лицо Чонгука было умиротворено сном. Каждая чёрточка его красивого лица разглажена, и сейчас, когда он спит, в нём куда больше от того Чонгука, которого можно было ещё назвать мальчишкой. Но это только сейчас. Чон уже давно стал взрослым, прекрасно сложенным мужчиной, которому вскоре предстояло отпраздновать свой 29-й день рождения. Почти два года с тех пор, как они переехали в солнечную Италию. Много всего произошло за семь долгих лет. Плохого и хорошего, ужасного, пугающего и головокружительно прекрасного. У них большой дом в старом районе Рима, где самая прекрасная архитектура, где сам воздух пропитан историей и искусством. Их дом большой, просторный, уютный — его обстановка отражает души и характеры обоих мужчин. Юнги любит простор, поэтому пространства, света и воздуха в их обители достаточно. Чонгук любит читать вечерами при живом свете, поэтому в их доме много свеч. Оба любят музыку — в доме есть пианино и гитара, на которой для старшего вечерами наигрывает Гук. Всюду: у стен и у мебели стоят незаконченные картины. В высоких вазах увядшие и свежие цветы. Письма стопочками застилают столики и старинные шкафы — с некоторых пор Чон увлекается поэзией и пишет стихи и прозу от руки на плотной бумаге, посвящая, конечно же, своему хёну, затем запечатывая их в конверты. Большая часть писем всё ещё запечатана, и есть тому причина. «Если ты снова потеряешь надежду в жизни, то открой любое новое и прочти, Юнги. — сказал однажды Мину Чонгук. — Если забудешь, как дышать, если тьма снова обступит со всех сторон, то открой и прочти. Если меня не будет рядом, то ищи меня в словах на бумаге.» Поздними вечерами, когда на улице уже совсем темно, они открывают все окна в доме нараспашку, зажигают свечи и немногочисленные теплые настольные лампы. В особенно большой комнате стоит пианино, они садятся за него и играют в четыре руки. Чонгук удивительно быстро научился игре на инструменте, да и Мин был терпеливым и хорошим учителем. Но с недавнего времени Юнги чаще просто сидит рядом и наблюдает, как старательно играет для него младший, как его умелые, умные пальцы ласково касаются, перебирают клавиши. У них каждый вечер долгие теплые разговоры, когда оба сидят в плетёных креслах на лоджии и у обоих в глазах отражаются тысячи огней города и звёзды, что почти всегда мерцают так ярко. Улыбка Чонгука, когда он смотрит, как Юнги тихо смеётся над чем-то нелепым, похожа на северное сияние: улыбка краешком губ, когда с одной стороны на щёчке образуется ямочка, глаза смотрят открыто и сияют как-то по-особенному, он не отводит взгляда; ощущение полета в космос и полного погружения в глаза напротив. Чонгук так сильно влюблён. Теперь эта любовь не ощущается им, как первая или новая. Теперь она ощущается, как единственно возможная, как вечная и неотрывная. Это есть любовь бесконечная. Перестали быть чем-то ненормальным спонтанные поездки за город поздней ночью. Они садятся в машину, едут всю ночь с опущенными окнами, и встречный ветер треплет их волосы, путается в них. Они едут к Албанским горам, чтобы полюбоваться озёрами и великолепными пейзажами в красках рассвета, что так захватывают дух. Юнги вновь учится любить чёрный кофе и свет, что пробивается сквозь листву зелёных крон, когда он и Чонгук лежат на траве и просто молчат, наслаждаясь своим тихим счастьем. Голова Юнги покоится на мерно вздымающейся сильной груди Чонгука и он слушает, как Чон глубоким голосом негромко рассуждает и отговаривает старшего подстригать уже порядком отросшие, упрямо вьющиеся волосы. Юнги его слушал и тихо улыбался, ничего не отвечая: он смотрел на яркий солнечный свет и почти не вспоминал о том, что то же самое солнце упрямо пробивало себе путь сквозь заросли в небольшом стеклянном помещении-оранжерее, где повсюду были чёрные стальные прутья, как стены клетки; тьма, притаившаяся в каждом углу; холодное и смертельно острое стекло в жестяной ванне, в котором тонуло хрупкое, бренное тело, больше похожее на скелет. Мин допивает чай и отставляет кружку в сторону. Луч солнца оставляет отблеск-улыбку в отражении на золотом кольце на безымянном пальце Мин Юнги. Такое же кольцо хранится на пальце его мужа, который сейчас спит крепко и не собирается просыпаться раньше полудня. Рядом с ним мирно посапывает любимый большой чёрно-белый кот. Всё было хорошо. Оставив лёгкий поцелуй на плече мужа, Юнги отправился в ванную. Стоило избавиться от начинающей пробиваться щетины. Вот только… Мин Юнги совсем не ожидал увидеть алые капли крови, оставшиеся на лезвии, которое держал в руке. Мин Юнги не ожидал увидеть капли крови, алым распускавшиеся на тонком порезе на щеке. Ведь Мин Юнги уже забыл вид собственной крови. Но сегодня, этим утром, ему представился шанс вспомнить. Столкнувшись с собственным отражением в зеркале, он едва смог устоять на ногах. Трясущимися руками схватил бритву голыми руками и тут же вскрикнул от резкой боли. Сталь с лёгкостью впилась в податливую мягкую плоть, из раны на ладони хлынула кровь.

Отныне Мин Юнги больше не Бессмертный.