Кармин

      Умирать было… не столько больно, сколько страшно.       Глотку раздирало болью, а без остановки хлещущая кровь стекала в желудок, то и дело уходя не в то горло, забивая лёгкие. Но, неизменно, оставляя противный металлический привкус на языке, когда её всё же удавалось выплюнуть. И такой же противный запах, перебивший все иные вокруг.       Глотать кровь в той ситуации было нельзя ни в коем случае. Но рефлексы были гораздо сильнее ускользающих остатков разума и самообладания.       И я снова и снова заглатывала кровь, захлёбывалась ей.       Цеплялась холодеющими пальцами за горло до тех пор, пока в глазах окончательно не помутнело. До тех пор когда, потеряв последние силы, не свалилась на пол в лужу собственной крови. Парализованная уже не столько кровопотерей, сколько страхом смерти.       Таким же холодным, как пол подо мной. И таким же липким, как начавшая свёртываться кровь, забившая лёгкие.       Умирать было… не столько страшно, сколько противно за окружающих людей.       Людей, ни один из которых даже не подумал помочь. Хоть чем-то. Хоть как-то. Даже если бы эта помощь в итоге не спасла мне жизнь, это было бы лучше, чем тупое наблюдение.       Мне было бы не так одиноко.       Потому что умирать было… не столько противно за окружающих людей, сколько одиноко, находясь в центре толпы.       Они стояли поблизости, образовав неровное живое кольцо. Они гудели как растревоженный улей, но были также тихи как шаги по ковру с крупным ворсом. Они стояли каждый по отдельности, но, в конце концов, всё равно слились в бледно-цветную неподвижную массу.       Массу, которую (не) спешно поглощала холодная водянистая тьма. Она прятала посеревшую толпу и глушила звуки, стирала запах и вкус. Тьма оставляла только боль.       В конце концов, умирать оказалось… больно. — Да вызовите же кто-нибудь, наконец, скорую! — ладонь обхватили чьи-то горячие пальцы.       Тьма отступила вместе с болью, вернула цвета, звуки, запахи и вкус.       У пришедшего на помощь человека были зелёные глаза и такого же цвета рубашка. Его голос звучал взволнованно и казался мне лучшим, что я когда-либо слышала в своей жизни. От него резко пахло мятой и горько лимоном. Вкус крови больше не казался таким отвратительным и я бы, возможно, даже засмеялась, если бы грудь не схватило спазмом.       Кашель болью продрал горло, но в итоге всё равно вернулся в переполненные лёгкие. — Держись, — почти жалобно сказал человек.       Губы против воли (просто мышечный спазм — мелькнула мысль) растянулись в улыбке, да так и застыли. Грусть почти сразу поглотила тьма, вернувшаяся с новыми силами.       Умирать было…       Умирать не хотелось.