юношеский минимализм

Разноцветные влажные листья стремительно пикируют прямо с веток. Ими усыпано все: дорога, машины, крыши домов...Ветер то поднимает их, кружа плавно, словно в танце, то резко бросает наземь, будто капризный ребенок надоевшие ему игрушки. Плотные ряды зонтов синхронно и монотонно перемещаются по серым улицам. Осень в этом году дождливая и холодная, трудно найти в Сеуле человека, не шмыгающего носом. В воздухе пахнет чем-то знакомым, принесенным из прошлых лет, далеких, как сон, который не можешь вспомнить по утру. Перемешанный с этим ароматом ветер треплет по волосам, нагло прыгает прямо за воротник, кусает за щеки и все никак не дает понять, что же было тогда, в прошлом, которым так ощутимо веет по всему городу этой осенью. Прошлое вообще очень странное понятие. Это не столько конкретный отрезок времени, сколько воображаемый фотоальбом из воспоминаний, лиц, прикосновений, улыбок и признаний, которые остались так далеко, но режут по сердцу так, словно это было вчера. Прошлое у всех свое, мы все состоим из своего прошлого, оно лепит нас, проверяя на прочность, подпитывая и не давая сломаться в трудную минуту. Так вот, осень из далекого прошлого пахла точно также, как эта — красным вином и морским бризом. Чонгук приглаживает растрепанные ветром волосы. - Давай, Юна, быстрее, - говорит он и открывает дверь машины перед маленькой девочкой, - нельзя опаздывать в свой первый день. Девочка залезает на сиденье, пристегивается и начинает резво болтать ногами. Ей не холодно на ветру и не мокро под дождем. Чон Юне семь лет, больше всего на свете она любит маму и папу, а еще прыгать по лужам и есть малиновые кексы. - Папа, а какой был твой любимый урок в школе? - спрашивает малышка и смотрит в глаза отца в зеркале заднего вида. - Математика, - быстро отвечает Чонгук, пристегиваясь. - А мама говорила, что ты был самым глупым в математике, когда учился в школе, - не унимается малышка. Чон смеется. Юна умница, ее не обманешь. - Да, я был очень плох в математике, но все равно она была моим любимым предметом. - Почему? - Просто потому что. Так бывает. Гук трясет головой, пытаясь отогнать набежавшие воспоминания. Да, уроки математики он терпеть не мог, да и саму математику, но связанные с этим предметом люди занимали тогда особое место в его сердце. Но сейчас все иначе. Сейчас у него красавица-жена, они познакомились на втором курсе университета, начали встречаться и поженились через пять лет. Юна родилась семь лет назад и с тех пор была главным солнцем в жизни Чонгука. Тогда, семь лет назад ему казалось, что отец из него получится никудышный. Чему он может научить ребенка, что может ему дать? Он боялся, что потеряет работу, что подведет жену и дочку, но все сложилось. Он трудился не покладая рук и повышение не заставило себя долго ждать, поднакопили на квартиру побольше, машину, Юна жила окруженная любовью и заботой. И вот, сегодня, малютка наконец идет в школу. Гук очень волновался за нее, но виду не подавал. - Запомни, если что-то случится, иди к учительнице. И не позволяй никому себя обижать, - раздавал наставления Гук, одергивая задравшуюся курточку дочки, - будут приставать, бей их этим по голове, - сказал он и отдал дочери ее ланчбокс. Юна засмеялась: - Я не скажу маме, что ты такое посоветовал. Чонгук улыбнулся и приставил палец к губам, дочь повторила его жест. Он поцеловал малышку в лоб и попрощался. Сев обратно в машину Чон взглядом проследил за дочерью, за тем, как она своими маленькими обутыми в синие кеды ножками добежала до входа в школу и зашла внутрь. Гук одобрительно кивает и разворачивается, чтобы сдать назад и выехать с парковочного места, как внезапно замечает розовый рюкзачок дочери на заднем сидении. - Черт, - тихо ругается Чонгук, подхватывает рюкзак и выходит из машины. Он слышал разговор жены с классным руководителем дочери по телефону, вроде бы, она должна быть в 201 кабинете. Он распахивает двери и вбегает в школу, в которой сам когда-то сидел за партой. Тут все сильно изменилось. В год выпуска Гука ученики школы показали очень высокий результат на экзаменах, поэтому, государство подняло финансирование и в школе сделали ремонт. Но какой бы краской не закрасить эти стены, Чонгук все равно будет помнить их по-своему. Он интуитивно бредет по забитым детьми коридорам, ноги сами ведут к нужному кабинету, как вдруг... - Простите, - Чон легко кланяется и извиняется, врезавшись в кого-то. - Ничего страшного. Чонгук оправляет пиджак и поднимает глаза, чтобы встретиться с глазами напротив. - Нет, - выдыхает он, когда сердце начинает стучать где-то в горле. Все еще нечитаемая, но такая знакомая чернота в глазах напротив на секунду загорается искрами. Раньше они были на одном уровне, но сейчас, чтобы заглянуть в это лицо, Чону приходится опустить взгляд. Не особо заметные морщинки в уголках глаз совершенно не портят все еще фарфорного, веящего прохладой лица. - Гук-а... - тихо говорит Юнги, не способный отвести взгляд. Уже мужчины, а не мальчики, они стоят непозволительно близко в уже-не-их школьном коридоре и не могут привести дыхание в норму. - Что ты тут делаешь? - наконец нарушает неловкую и напряженную тишину Юнги. Его волосы — черные, такие же темные, как и его глаза — уже не похожи на море, как когда-то. В глазах больше нет пожара бунтарства, а в голосе — обиженной грубости, за которой Юнги когда-то прятал свои чувства. - Отвел дочку в первый класс... - потерянным голосом отвечает Гук и громко сглатывает. Кажется, между ними сейчас откроется ящик Пандоры, прикасаться к которому было строго запрещено последний десяток лет. - Ого, у тебя дочка! - грустно улыбается Юнги и чешет в затылке. - А ты что тут делаешь? У тебя же нет дочки? - в недоверии изогнув бровь спрашивает Гук. Юнги смеется. Смеется тысячей иголок, которые впиваются в кожу Чонгука, протыкают его насквозь, протыкают все его внутренние органы, выворачивают наизнанку, делят на атомы. У него бешено колотится сердце где-то там, под тканью пиджака и голубой рубашки. Юнги смеется, но смех этот не звучит весело или жизнерадостно. В этом смехе барабаном стучит каждый год, что они не были вместе, каждая слеза, насквозь пропитавшая подушку Чонгука и каждый рубец, оставленный на его запястье. - Нет, я тут работаю, - Юнги на секунду замолкает и ухмыляется, - учителем математики. Так смешно, что плакать хочется. Чон хочет ответить, но опускает взгляд и видит маленький розовый рюкзачок в своей руке. Он думает, что внезапно свалившееся на голову прошлое не должно нарушать его настоящее и будущее его дочери, поэтому говорит: - Слушай, я был рад увидеться, но мне надо дочке рюкзак занести, она забыла в машине, - в доказательство своих слов Гук поднимает рюкзак и легонько трясет им перед лицом Юнги. - Забыла рюкзак? Такая же растяпа, как ты, - тихо произносит старший, - у меня у самого урок скоро начнется. Но, знаешь, - он в нерешительности сверлит ботинки Гука взглядом, - если ты не занят, через три часа у меня окно. Чонгук быстро прикидывает и понимает, что как раз в это время у него обеденный перерыв. - Мы можем посидеть в той кофейне возле остановки, - подхватывает Чон, - в которой проходило наше первое занятие, - тихо добавляет он и кашляет. Неловкость вперемешку с грустью сдавливают горло. - Хорошо, Гук-а, тогда, до скорого, - Юнги улыбается и уходит в класс, оставляя Чона наедине с накрывшей его волной воспоминаний. Весь день Чонгук мается и не может нормально работать. Его голова оказывается забита совершенно не тем, перед глазами то и дело мелькают кадры старого и печального фильма о двух подростках, математике, море и неразделенной любви. Он пытается отвлечься, спрятаться за ровными и прямолинейными рядами клеточек экселя, среди которых нет места сентимельтальности и сожалении о нецелованных губах. Он думает о море, которое той злополучной осенью поглотило его без остатка и безжалостно выбросило на берег, стоило ему научиться дышать под водой, о дожде, который смешивался с его бесконечными слезами и о металлическом блеске лезвий, которыми он писал картины разбитого сердца на холсте своего тела. Но он смог это пережить. Собрать себя заново, склеить осколки собственной гордости и воли к жизни, убрать в коробку волны, бурые листья, красное вино, залитый конспект, голубую копну густых волос и падавшие ради их желаний звезды и убрать эту коробку на чердак, так далеко, что долгое время все и правда было хорошо, просто замечательно. Только вот каждую осень шрамы начинали ныть и он вспоминал о тех временах, лишь мельком, его отвлекало его прекрасное настоящее, а сейчас...А сейчас он ощущал, как его легкие заполняет отвратительная смесь соленой воды и дешевого алкоголя, он захлебывается этим и не может выбраться. Вновь падающие звезды прожигают его кожу, бросая искры и поддувая сердце, словно костер, который вот-вот всполыхнет, лаская ночное небо своими горячими языками. Дворники легким движением смахивают надоедливые капли с лобового стекла. Тогда Чонгук не знал, как он скажет Юнги о своих чувствах, теперь Чонгук не знает, где у этого кафе можно припарковать машину, ведь ездил сюда только на автобусе в далеком-далеком прошлом. Его взгляд на долю секунды прилипает к знакомой вывеске. Он немножко, самую малость надеялся, что это место давно закрыто, а лучше, что его сравняли с землей каким-нибудь мощным бульдозером. Но нет. Краска на вывеске облупилась, а так, кофейня стоит там, где и стояла пятнадцать лет назад, непоколебимая и вечная. Гук неуверенно заходит в место их когда-то свиданий с Юнги и видит второго сидящего за столиком в самом углу заведения. Мужчине трудно двигать конечностями, словно его завернули в пуховое одеяло. Он делает пару шагов в сторону нужного столика и ощущает, как его накрывает дежавю. Кажется, что он идет по проложенному им же пути, делает те же шаги, также глупо и виновато улыбается, встретившись взглядом с Юнги. - Надо же, ты не опоздал, - весело говорит тот, убирая книгу со стола, - а я уже настроился тебя ждать, даже почитать взял. - Что читаешь? - спрашивает Чон, вешая пиджак на спинку стула. - «Евгений Онегин», - отвечает Юнги. Репетитивный сон продолжается, и Гуку трудно дышать от нахлынувших чувств. - Я читал, - выдавливает он. - Знаю. Я тебе посоветовал. Чон кивает и, секунду-другую помешкав, подходит к прилавку и заказывает карамельный маккиато. Тогда, он так и не дочитал «Евгения Онегина». Честно, он вообще сжег эту книгу, когда между ним и Юнги случилось...Ну, то, что случилось. Просто потому что хотел порвать все нити, связывавшие их. - Я ее не дочитал. Времени не было, - врет Гук и отходит, чтобы взять свой кофе с прилавка. Юнги тихо смеется, глядя на чашку Чонгука. Он и вправду совершенно не изменился, думает Юнги. Он все еще помнит, какой у парня, нет, мужчины любимый цвет, вид кофе и вкус кексов. - Хочешь знать, чем все кончилось? - задумчиво тянет Юнги, грея руки о чашку с кофе. - Ты о чем? - «Евгений Онегин». - А, - Чон делает большой глоток и слизывает оставшуюся на губах карамель, - Ну, чем же? Мин вздыхает. Глубоко так, тяжело, будто готовится сбросить с себя груз, который много лет таскал на плечах. - Евгений все же возвращается к Татьяне со своей любовью, но ей эта любовь оказывается не нужна. - Она его таки не любила. - Нет, Гук-а, - старший грустно улыбается и хрустит костяшками пальцев, - она его очень сильно любила. Но быть с ним не могла. - Почему? - Потому что, - Юнги трет переносицу. Слова грузиками слетают с его губ и падают на стол, - она знала, что на самом деле он ее не любит. Потому что поняла, что была не права, когда пыталась навязать ему свои чувства. Он полюбил ее из чувства жалости, а не от чистого сердца, и ей такая любовь не нужна была. Чонгук кивает. В кафе загущается тишина. За окном капли играют известную только Юнги и Гуку мелодию. Эта мелодия напоминает им о том, как просто и прекрасно все было пятнадцать лет назад. - И это очень печально, Гук-а, - наконец нарушает тишину Мин, - когда очень хочется полюбить человека в ответ, потому что он правда хороший и ничем не заслужил, чтобы ему разбивали сердце. Хочется, но не можется. - на заключительных нотах дождевые капли катятся по его слегка впалым щекам. - Но мы не можем полюбить по щелчку пальцев. Это чувство либо есть, либо нет, третьего не дано, - его голос дрожит, слезы скапливаются в уголках глаз и бегут вниз, он просто поддается этой боли, не в силах ее остановить. Слова, извинения и оправдания, долгие пятнадцать лет копившиеся в сердце Мин Юнги горным потоком вырываются наружу. Он хочет остаться пустым, чтобы больше не чувствовать ни боли, ни вины. - И это не потому, что мы хотим сделать больно, нет. Себе мы делаем даже больнее. Это просто, это...Неподвластно никакому человеку, - Юнги громко шмыгает носом. Дышит глубоко и ровно. Старается успокоиться. Наконец, приходит в себя, вытирает лицо салфеткой. Чонгук смотрит на него тепло и нежно. Ему не нужно ничего говорить, чтобы Юнги понял его. Ему не нужно ничего, кроме легкой улыбки, которая трогает его губы, и солнца в глазах. Тучи между мужчинами расступаются, открывая ночное небо. Чистое, глубокое, до краев наполненное звездами, созданными для того, чтобы упасть и разбиться, исполнив чьи-то желания. Чон встает, задвигает стул и подходит к Юнги. Он наклоняется, еле ощутимым касанием убирает черную прядь и невесомо целует лоб Мина. Его губы оставляют горячий след. Отстраняется, улыбается искренне и по-доброму, надевает свой пиджак и идет к выходу. - Гук-а... - только и успевает окликнуть его Юнги. Мужчина останавливается на секунду и разворачивается, но только чтобы ответить: - Хён? И снова раствориться в бесконечной осени. Время очень странное и относительное понятие. С утра ты забегавшийся взрослый, везущий свою дочь в школу, а потом ты встречаешь кого-то особенного, и ты снова молод. Время готово пойти вспять, если это сделает счастливыми тех двоих, кто этого заслуживает. Чонгуку недавно исполнилось шестнадцать лет. Почему-то, парню всегда казалось, что абсолютно вся его жизнь должна была свестись к этой точке. В его сознании, шестнадцать лет - чудесный возраст, когда все дозволено и возможно. Как же велико было его счастье, когда он узнал, что шестнадцать лет — возраст самого соленого моря, самого терпкого вина, самых нечитаемых темных глаз и самой крепкой и нежной любви, какая только может охватить два сердца.