юношеский минимализм

Белый цвет самый страшный. Не черный, похожий на тьму, и даже не безразличный серый, не пылающий пожаром красный, нет. В белом цвете нет ничего, ни любви, ни счастья, ни даже горечи. Белый цвет слепит, он кажется бесконечным, из белого цвета нет выхода. Во тьме спасает свет, но посреди стены света не спасает ничего. Наверное, именно поэтому все, каждый миллиметр, от начищенных педантичными работницами кафетерия до блеска тарелок до безупречных пахнущих ополаскивателем халатов, все было белым в этой ужасной больнице. На улице белым еще и не пахло — до первого снега идти и идти, только пасмурность, холодная морось и огни пьяного города, утопающие в ночи. А вот в больнице...Белый сводил с ума, он был таким гладким, без единого угла, без единого пятнышка. И больничная пижама Тэхёна тоже была белой, даже его кожа, кажется, побелела от пребывания в этом месте. - Привет, - не своим голосом хрипит Чонгук, заходя в палату. Сейчас он выглядит немногим лучше своего друга. В нем осталось также мало жизни, если не меньше, под его красными, воспаленными от бесконечных соленых ливней глазами угольная мазня-синяки. Он не спит, потому что на оборотной стороне век выбит, выжжен прямо во плоти образ Мин Юнги, образ ангела, который столкнул его из рая прямо на камни, острые и холодные. Чон вяло и слабо улыбается, впалые щеки растягиваются. Его лицо осунулось, кожа побледнела, волосы спутанным клубком лежат на лбу. Он присаживается на стул у кровати Тэхёна. Этот стул всегда тут, ждет его, чтобы провести вместе еще один час тишины, нарушаемый лишь вопросами Чонгука, ответа на которые не было и, кажется, уже не будет. - Так и не рисуешь? - спрашивает Гук и тянется к лежащему на прикроватной тумбочке скетчбуку. Если бы не Чонгук, блокнот бы давно покрылся толстым слоем пыли, ведь никто кроме парня не трогал его. А он все листал и листал белые страницы, каждый раз надеясь увидеть хоть что-то, одно слово, точку, мазок или пятно на убийственной белизне. Но там ничего не было. Никогда не было. - Ай, - шипит Чон и роняет скетчбук, порезавшись о бумагу. Теперь на одной странице будет малюсенькая капелька его крови. Хоть что-то, хоть какое-то нарушение бесконечного белого. Тэхён молчит, но взгляда от Гука не отводит. Сталкивается остекленевшими глазами с раздраженными красноватыми напротив, следит за тем, как парень наклоняется и вытягивает руку, чтобы поднять блокнот с пола. Не мигают глаза Тэ и тогда, когда рукав толстовки Чонгука задирается, и неживому взгляду открываются красные полосы на его тонком запястье. Но вот когда заметивший это Чон одергивает рукав и трет руку, прикусив губу, глаза вздрагивают. Разум Тэхёна закрыт в его собственном теле. Он так укололся об жизнь, что решил свести к минимуму взаимодействие со всем, что может причинить боль, со всем живым. Но даже самый холодный айсберг можно растопить, если разжечь пожар достаточной силы. И сейчас, уставшему сердцу Тэ казалось, что запястья Чонгука не просто пестрят вертикальными порезами — они полыхают таким пламенем, какого не видели ни Помпеи, ни даже Хиросима, ему казалось, что между синеватых дорожек вен разворачивалась настоящая война, разрывались миллионы атомных бомб, горели все леса планеты, падали метеориты...Он чувствовал, как ледяная корка на его сердце трещит, плавится и талой водой наполняет стеклянные глаза. По его холодной щеке бежит слеза, за ней — другая, еще и еще. Он не моргает, ни один мускул не двигается, только соленые капли катятся друг за другом. Гук не видит. Он смотрит в пол, трет собственное запястье, кусает губы, видно, что хочет что-то сказать, но боится. - Знаешь, - наконец собирается с силами и выдает Чонгук, - я бы сейчас все отдал, чтобы не делать тебе так больно. Потому что понял, каково это. Даже и представить не мог, - его голос ломается, ком в горле давит, слезы подступают, - что человек может сделать так больно. Тэ молчаливо глотает слезы, наблюдая за тем, как его друг запрокидывает голову, такой же град массивными каплями катится по его лицу, по шее, его тело дрожит, он до побелевших костяшек сжимает собственное запястье. - Если бы я знал, как больно любить, я бы никогда не позволил тебе полюбить меня, и... - еще сильнее кусает губу, маленькая бусинка крови выступает и тут же слизывается языком, - никогда бы не позволил себе любить Юнги. Он не выдерживает. Молчать о таком легче, но как только мысли облачаются в звуки, они бьют куда сильнее. Когда он говорит об этом вслух, он лишний раз осознает, что все, что с ним произошло и продолжает происходить — реальность. Что от этого нельзя проснуться, что завтра не будет иначе. После того диалога Юнги порвал все нити. Заблокировал его номер, удалил из социальных сетей, потому что считал, что так Чонгуку будет легче. Да откуда он вообще мог знать, как ему будет легче? Чон бежал тогда под дождем и кричал, так много боли он испытывал. Потому что легче ему было бы, если бы его наконец полюбили. Полюбили так, как полюбил он, он переломал и переправил себя подстать Юнги, он хотел быть его идеалом, его любимым мальчиком, а стал лишь очередным пунктом в списке проблем. Избегать Чонгука в школе Юнги не приходилось, потому что с того дня он в школе не появлялся. Маме Гук ничего не сказал, просто когда они с Юнги вышли из кофейни тем вечером, хён поехал домой, а Чонгук пошел ходить по ночному Сеулу. Он ходил, оплакивая каждый осколок мозайки их воспоминаний, хотел ослепнуть от ярких неоновых вывесок, потеряться в толпе, раствориться и стать небоскребом, чтобы его крыши касались прохладные капли дождя, чтобы его тысяча окон отражала весеннее солнце, чтобы внутри люди влюблялись, ссорились и расходились, занимались сексом, целовались, рисовали, танцевали, плакали и смеялись, напивались и уходили к морю, слушать волны и дыхание друг друга. Он хотел стать таким небоскребом, но боялся, что однажды его настигнет самолет безразличия, самолет, который пройдет насквозь, размозжит его сердце, размажет его по асфальту, сравняет с землей, и все равно, ему будет не так больно, как сейчас. Ведь он не небоскреб — он просто маленький потерянный мальчик, ненужный никому, даже самому себе, мальчик, который не видит дороги, захлебывается слезами и идет интуитивно, на звук родного голоса, который теперь может ему только мерещиться. - Тэхён, ты знаешь, - захлебывается Гук, сжимая кулаки, - я, блять, так виноват перед тобой, мне не хватит никаких слов, чтобы сказать «прости», я сломал тебя своими руками и не знаю, как собрать обратно. Но самое худшее, что потом я сломал и себя... - Тэхён, ты знаешь, - кричит он, падая на колени у кровати Тэ, хватаясь за одеяло, задыхаясь, - если бы я мог отдать тебе хоть чуточку своих сил, я бы отдал их все, но у меня нет сил, понимаешь, Тэ, совсем... - он роняет лицо на белую ткань, захлебывается рыданиями. Сухие и потрескавшиеся губы Тэхёна начинают дрожать. Его грудь вздымается, слезы все никак не унимаются, он дышит часто и неглубоко, дышит, но вдохнуть не может. - Мне жаль, - его голос звучит таким чужим. Его голос, который не тревожил мир уже очень давно. Чонгук вскакивает, как ошпаренный, не верит собственным ушам. - Мне жаль, - повторяет Тэ уже более уверенно, но голос его дрожит, - мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль... - кричит он, рыдая, протягивая руки к Чону, пока тот не подходит и не падает в объятья друга. Казалось, в белой комнате, в которой он просто шел, не видя ни цели, ни пункта назначения, задернули шторы. Первый и последний раз в истории человечества, когда темнота смогла показать больше, чем свет. Он не увидел, нет, но ощутил так отчетливо теплые руки, крепким замком сомкнутые на его спине, влажную щеку вплотную к его собственной, прерывистое горячее дыхание над ухом и убаюкивающее «Мне жаль».