i know you

      То, что Коннор живой, не всегда заметно и очевидно. Это проявляется в деталях: в том, как он внимателен к красивым вещам, которые раньше не имели значения – в нём вырабатывается субъективность; в том, как он учится говорить, предварительно не задумываясь о последствиях; в том, что его начинает раздражать спадающая на лоб прядка, до девиации существовавшая вне восприятия.       Хэнк прилагает все усилия, чтобы запомнить все эти мелочи, хотя знает, что всё равно забудет и познакомится с ними заново. Нужно гораздо больше времени, чтобы дословно изучить человека, хотя бы пару лет, проведённых вместе. А Коннор – существо, ещё само не знающее себя, новое, он только пробует вплетать в себя окружающий мир, связывать себя с ним привычками и врастать в него собственными, не вложенными в систему знаниями.       Начинаются эти уникальные открытия, конечно, с Андерсона. Ни у кого больше нет такого опыта общения с ним, ни у одного андроида, ни у одного человека – опыта, складывающегося сложной мозаикой из именно этих событий именно этих дней.       Хэнк хорошо понимает, что это непросто – привязываться, зная, что ничего не будет идти так, как ожидаешь. Нелегко привязываться к кому угодно в любом случае, когда ты знаешь, чем всё заканчивается.       Но это, будто возникшее из самых болезненно вспоминающихся глубин прошлого, сладкое ощущение желания знать кого-то, заставляет тосковать. Оно не задевает мимолётно какие-то струны души, оно беспощадно тянется по ним всем, держит, оставаясь с ним в любом его действии. Шепчет ему: вот же он, такой прекрасный, прямо перед тобой, привыкни, привяжись, стань его человеком и назови его своим.       Хэнк даже завидует Сумо, которому достаточно быть окликнутым по имени, накормленным и потрёпанным за ухом, чтобы сдаться и из грозного сенбернара превратиться в счастливо виляющего хвостом щенка. Коннор столько раз спас его жизнь – знает ли он, что спасает его каждый день? И чем больше Хэнк пускает корни в эти отношения, чем меньше он пьёт и забывается, тем больше он боится.       И тем больше он хочет послать самого себя куда подальше, переступив наконец эту топкую, цепкую грань. Рухнуть в напарника целиком и полностью, впитать его в себя от и до, узнать его по-настоящему и позволить узнать себя.       Каждый раз, когда простая фраза вызывает паузу в разговоре, когда диод на виске Коннора горит жёлтым, и это подкрепляется неотрывным взглядом – Андерсон ощущает себя аккуратно препарированным в домашних условиях, разобранным на винтики наугад, из детского любопытства. Это Коннор, новичок в сложной науке человеческих эмоций, делает отлично. Только вот собирает обратно наугад, не по инструкции. Не полагаясь на свои программы, предписывающие наиболее оптимальные фразы для конкретных случаев. Так даже лучше.       Он постоянно думает о том, как это странно – сотрудничество, сжимающее твоё личное пространство так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, становится кислородом, без которого последующие вдохи и выдохи не имеют смысла.       Пару раз в месяц его стабильно настигают кошмары – о том, что было бы, если бы они не встретились. Если бы Коннор не сломал свои установки и остался машиной. Если бы у него не хватило упорства достучаться до человечности внутри себя и этого уставшего от жизни человека. Если бы...       Но вот он здесь – в своей реальной жизни, которая кажется затянувшимся фантастическим сном. Вот он – и его рука сжимает не стакан с алкоголем, а чужую, белую руку, с доверием искрящуюся синим. Вот – его лба касается не дуло револьвера, а еле ощутимые, успокаивающие губы.       Андерсон, сдерживаемый обрывками цепей, в которые превратились прошлые привязанности, многократно покинутый, израненный, снова позволяет себя приручать.