Возможно, этот поход в магазин не стоил того. Наверное, его стоило бы отложить на месяц-другой. Но не каждый раз, когда выбираешься из своей уютной обители за салатом, ожидаешь локальной катастрофы. Не каждая прогулка до магазина заканчивается тем, что ты бежишь от падающего фонарного столба.

Письма. Память. Люди. Шорох и чернила. Смятые записки; аккуратные конверты; страницы, напшиканные духами; листы, по краям прогрызенные крысами. Он ворошит их рукой в перчатке – мера безопасности уже не обязательная, но касаться воспоминаний оголённой ладонью было бы слишком интимно. Жгуче и болезненно.

*зимний день, в котором бакалавра поят чаем и сдвигают ему горизонт планирования* Артемий по-домашнему мягок и источает уют, как лампа – свет, как морфий – облегчение, как печка – тепло.

«Вот живут два человека в разных мирах. А встретятся – и вдруг их души друг друга слышат.» После этого разговора развернуться и увидеть шагающего туда-сюда Данковского – всего лишь совпадение. Но что-то на него обрушивается – так ощутимо, будто физически, вышибая воздух из лёгких и последние остатки разбегающихся мыслей. [Моросентябрь, день 13: добровольная разлука]

Поначалу он много спит, забывается больше обычного, не открывает шторы с утра. Цепляется за Морфея когтями и клыками, когда тот ослабляет свои объятия – потому что видит во сне Еву. Еву в бликах Многогранника, стеклянную и звенящую, переливающуюся десятком радуг в повороте головы, в плавном изгибе рук. Еву бумажную и чернильную, вглядывающуюся внимательными глазами сквозь шорох чертежей и старых книг с пыльными страницами.