Объект класса «Таумиэль»

Их вторая встреча происходит на следующий день. Уилсона на нижний отсек ведет охранник, и по пути ученый запоминает дорогу к нужной двери. Максвелл уже ждет его, в том же положении, что и вчера. На столе стоит доска с вчерашней недоигранной партией. Мужчина даже думает, что объект не двигался все это время, но вовремя вспоминает, что Максвелла каждодневно таскают по лабораториям и, возможно, их встречи — единственное время, когда его не трогают. Не считая сон, конечно. Если этому объекту вообще нужен сон. Максвелл вновь жестом приглашает Уилсона сесть, и последний не отказывается. — Сейчас твой ход, — говорит он объекту, вспоминая положения фигур на доске. Все на месте. Ученый мысленно смеется — к чему бы окологениальному (по рассказам Фокс, если ее болтовне вообще можно верить) существу мухлевать в шахматы? К тому же, сейчас Максвелл явно ведет. — Как прошёл день? — неожиданно спрашивает объект, двигая ферзя на несколько клеток назад. — Эм, — Уилсон рассчитывает следующий ход. — Нормально. Работал, переписывал свои статьи. Как обычно. Меньше всего ему хочется обсуждать самого себя. — Ты любишь свою работу, да, Уилсон? — он ходит почти не задумываясь. — Я, — ученый заминается. Такое внимание к его персоне раздражает. — Да, я люблю свою работу. Мне нравится чувствовать себя полезным Фонду и понимать, что я служу человечеству, — Хотя он действительно любит свою работу, его ответ больше похож на клятву Гиппократу, и ученому самому становится смешно. Уилсон делает свой ход. — Вот как значит? — хмыкает Максвелл, однако молчит. Он одним ходом «съедает» две его фигуры. «Черт» — фыркает ученый. — Ну, а что насчёт тебя? — Уилсон поднимает глаза на объект. — Какой смысл в этом твоем условии? Уилсон плохой переговорщик, а психолог еще хуже, и все же он пытается разузнать хоть что-то. Да, возможно ученому нельзя разбалтывать информацию Фонду, но никто не запрещает запоминать ее. Это не будет продолжаться вечно, и рано или поздно Фонд изучит это заумное существо и приспособит его под свои нужды, и тогда будет уже не обязательно выполнять эти условия. Тогда Фонд наградит его за старания. — В жизни не всегда бывает смысл, не правда ли? — Максвелл отводит глаза в сторону и тихо смеётся. — Правда, — откликается ученый, двигая пешку вперёд. Сейчас ответов он не дождется, Уилсон понимает это чересчур ясно. Значит придётся пытаться сдружиться с ним. «Отвратительно» — думает про себя ученый. Он должен вытерпеть это. Время вновь кончается слишком быстро. — Шах и Мат — на последнем ходу Максвелл зажимает короля на доске. Уилсон кивает, натянуто-позитивно говорит что-то о переигровке и выходит из камеры. На следующую их встречу он приходит сам. На этот раз Максвелл предлагает сыграть в шашки и ученый соглашается. — У тебя есть семья, Уилсон? — спрашивает его Максвелл в одну из встреч. — Это не имеет никакого значения, — отрезает ученый. — Почему же? — с фальшивым удивлением спрашивает объект — Разве мы не должны узнать друг друга лучше? Как друзья? «Мы не друзья» — В таком случае расскажи что-нибудь о себе — Уилсон все ещё пытается узнать от объекта что-нибудь важное. — У меня есть семья. Но я не очень хорошо помню своих родителей. Еще у меня есть брат. Сейчас мы с ним не общаемся. «Родителей? Брат? Что он несет? Он результат искусственного скрещивания?» Ученый выдыхает сквозь зубы. У него нет сил слушать небылицы. Сейчас главное понять, насколько правдиво объект думает с ним говорить. — Что насчёт тебя? — С моей семьёй все нормально. Они живут в Лондоне. «Я им не нужен» — Вот как? — Максвелл кивает и достает колоду карт. Остаток встречи они играют. — Что думаешь об этом месте, Уилсон? — его вопросы начинают нервировать. — Оно очень высокотехнологичное, — отвечает ученый. — как и все комплексы Фонда. Я бы хотел работать здесь, но тут нет моего подразделения. — Ты оцениваешь все слишком поверхностно — Максвелл щурит глаза, глядя прямо на мужчину. — Что ты чувствуешь, когда находишь здесь? Оно нравится тебе? Ученый молчит. На секунду он прикрывает глаза, пытаясь найти нужные слова. «Тут так мрачно. Совсем нет окон. Будто в железной клетке» — думает он, но молчит. — Мне здесь нравится. Фонд делает все, чтобы работникам было комфортно работать, и у него это получается. Максвелл смеётся, и Уилсон не понимает, что такого он сказал. — Я серьёзно, — зачем-то добавляет он. Кажется, будто существо смеется над его попытками врать самому себе. — Конечно. — Фонд — довольно интересная организация, правда? — Да, — кивает Уилсон в ответ. — Как ты оказался в нем? — Случайно. — И как же? Уилсону лень придумывать ложные истории. — Увидел то, что не должен был. Меня наняли, потому что я был слишком умным для того, чтобы просто так терять такого работника. Он не договаривает с половину, но Максвеллу вполне хватает и такого ответа. Он кивает, продолжая прерванный разговор. — Ну, а ты? Как ты оказался здесь? — в этот раз вопрос задает Уилсон. Объект хмурится и замолкает. «Думает, что бы соврать?» — ученый следит за его выражением лица, пытаясь уличить существо во лжи. Максвелл улыбается, подкладывая руку под подбородок. — Это долгая история. Если не вдаваться в подробности — меня захватили около Сиэтла. Это было месяцев десять назад. Сначала отослали в ближайший к городу комплекс, потом переслали в ещё один, затем сюда на изучение. Здесь я уже нахожусь пять или шесть месяцев. Это совсем не то, что он хотел услышать. Ученый уверен, Максвелл прекрасно это понимает. Объект, как и сам Уилсон, говорит слишком поверхностно. — Что ты делал в Сиэтле? — ученый все ещё пытается выведать что-то. Хотя, честно говоря, ему и правда интересно. — Национальный заповедник Оканоган-Уэнатчи, слышал о таком? Очень хотел там побывать. — Зачем? — Говорят, там очень красиво. Съезди туда как-нибудь. Уверен, тебе там понравится. Уилсон не может определить, врет ли ему Максвелл. Он не может принять тот факт, что объект лишь хотел попутешествовать. Тем не менее ученый соглашается. Возможно, ему и правда стоит как-нибудь побывать там. — Ты любишь путешествовать? — его вопросы всегда неожиданные. — Да. — Наша планета — волшебное место, — ученый полностью согласен с существом. — Я помню, как как-то ездил в Сан-Франциско. Удивительный город, такой необъятный и живой. Скажи, ты бывал там? — Ну, — ученый заминается. Сказать правду почему-то очень стыдно.  — я не путешествую. Но мне кажется, мне бы понравилось. Максвелл взводит брови вверх. — Неужели ты нигде не бывал? — В Лондоне, но я там родился. Я также был в городах, где находятся филиалы Фонда, но я никогда не гулял там. Даже не помню их названий. У него никогда не было времени на такие глупости. — Тебе надо больше расслабляться, приятель. — Максвелл откидывается на стул. — Работа это хорошо, но жизнь тебе дана одна, и за это время нужно увидеть все, что возможно увидеть. Несмотря на то, что иногда объект говорит очевидные вещи, именно из его уст они звучат невероятно убедительно. Ученый кивает ему в знак согласия. Позже, лежа у себя в комнате, он записывает в старую записную книжку о тех местах, где бы он хотел побывать. Первым пунктом он вписывает заповедник Оканоган-Уэнатчи. — Это наверное очень больно. — Что? — Максвелл отзывается от тасовки карт. — Когда над тобой ставят эксперименты. Неприятно, должно быть, — ученый ведет плечами. Опыты над разумными существами никогда не казались ему безнравственными. Это всего лишь необходимость, такая же, как содержать преступников в тюрьмах — кому есть дело для до отдельных личностей, когда на кону стоит безопасность людей, как и планеты в целом. Но именно сейчас он почему-то задумался об этом. — Разве это имеет какое-либо значение? — равнодушный тон объекта поражает ученого. В первый раз он отказывается говорить, обрезая тему. — Ну, мне просто интересно. — ученый смущается. — Прости, я не хотел тебя задеть. — Дело не в этом. — Максвелл откладывает карты. — Разве эта информация пригодится Фонду? — Всмысле? — ученый не понимает. — Ну, ты ведь только и делаешь, что пытаешься раскопать что-нибудь для Фонда. Не так ли? Максвелл лыбится. До ученого доходит не сразу. А когда это происходит, его передергивает. Чертов шутник. — Разве мы не должны узнать друг друга лучше? Как друзья? — передразнивает ученый, отворачиваясь. Объект смеется, и это раздражает ученого ещё сильнее. — Это не больно. Со мной не проводят такие эксперименты, но иногда во смежных лабораториях проверяют других существ. Они очень страшно воют — Максвелл морщится — Страшнее только когда они резко замолкают. В этом комплексе его объект — единственный, кто имеет собственный рассудок. Но ученому все равно становится не по себе. Сдерживать таких существ — необходимость, и все же Уилсон думает, что не все этого заслуживают. — Чем ты увлекаешься, Уилсон? — его вопросы всегда заставляют ученого задумываться. — Я думаю, что мое главное увлечение — наука. Во всех ее проявлениях. Поэтому я и выбрал работу ученого. — Вот как. Наука — хорошая вещь. Ведь только благодаря ей люди еще живы, не так ли? — Максвелл смеётся. — Да, так тоже можно сказать. Скорее, благодаря ей люди не сидят в каменных пещерах. — слишком обрезано и совсем не раскрывает сути. Такое определение науки Уилсону не нравится. — А что насчёт тебя? — Фокусы. — Вроде вытаскивания кроликов из шляп и мухлежа с картами? — Уилсон улыбается. Сразу вспоминаются детские годы, когда он, напялив на себя панаму вместо цилиндра, показывал дворовой детворе простенькие карточные трюки. Или, по крайней мере, пытался. — Почему сразу мухлежа? Ты что, не веришь в магию? Они вместе смеются над этой банальной фразочкой. — Покажешь? Максвелл достает из ящика стола игральные карты. — Лови, — он кидает пачку Уилсону. — Можешь проверить, что среди них нет дублей. Ученый достает одну карту. Она бумажная, но несмотря на это жесткая, с плотным пластиковым напылением. — Спасибо, но я верю тебе, — ученый кладет карту обратно в пачку и отдает Максвеллу. — Мы ведь уже играли в них. Объект вытаскивает колоду и начинает тасовать ее. Достаёт несколько карт из середины, перекладывает две вперед, остальные кидает в конец. Затем двумя пальцами ловко выхватывает стопку карт и перекидывает их в начало. Максвелл повторяет этот трюк несколько раз. Затем вытаскивает две верхние карты и показывает их ученому. — Запомни, — он отдает Уилсону две черные масти — пятёрку пик и восьмерку крести. Ученый смотрит на них пару секунд и кивает. Максвелл протягивает ему всю колоду и просит убрать в нее карты. Ученый кладет по карте в левую и правую часть. Объект вновь начинает мешать карты, перекручивая и перекидывая их в руках. Выглядит очень эффектно. «Как у настоящего профи» — подмечает Уилсон. Затем он резким движением перекидывает колоду в левую руку. Две карты остаются в правой руке существа. — Вот ваши карты! — уверенно восклицает Максвелл, держа в правой руке две чёрные масти — пятёрку крести и восьмерку пик. Уилсон кивает в ответ — карты и вправду оказались его. — Удивительно, — ученый берет их из рук объекта. В детстве у него так не получалось. Он выкидывал штучки попроще, вроде тех, когда для фокуса надо было сговариваться с другом, чтобы он подсматривал, какие карты были выбраны зрителем. Почему-то Уилсону начинает казаться, что с фокусом что-то не так. Будто он не видит обманку на самом видном месте. Такое чувство бывает, когда от тебя пытаются скрыть совершенно очевидную вещь. Максвелл сидит, спокойно перемешивая карты. — Погоди-ка, — он смотрит на карты пристально, почти прожигая их взглядом. Объект переводит глаза на ученого, прекращая тасовать колоду. На осознание уходит долгая минута. — Это не мои карты! Это пятёрка крести и восьмерка пик, а у меня были пятёрка пик и восьмёрка крести! — он победоносно кидает карты на стол, задрав голову. — Могу тебя поздравить, — Максвелл даже не заминается. — это была проверка на внимательность, — объект забирает карты со стола — Ты большой молодец. Уилсон опешивает от такого ловкого выхода из ситуации. — Вот же шарлатан. Объект смеётся, отрицательно качая головой. — Знаешь, мало кто замечает отличие карт. Иногда достаточно лишь уверено сказать — «это правда», для того, чтобы тебе поверили. — К несчастью, это так. — Я могу показать еще фокусов в следующий раз, если хочешь. Уилсон вновь задирает нос: — Надеюсь, они будут настоящими. Максвелл уверяет его, что так оно и будет.  — Зачем ты работаешь здесь, Уилсон? — еще один неожиданно-философский вопрос. — Потому что у меня мало выбора. — честно признается ученый — Я не смогу сменить работу, к тому же здесь довольно сносно. Мне даже нравится. — он крутит в пальцах керамическую пешку. — Я имел ввиду не это. Какая цель работы здесь? Какая у тебя цель в жизни? Ученый молчит. Вопрос слишком сильно озадачивает его. — Я не знаю. Ученый не видит смысла врать. Он задумывается об этом позже, у себя в комнате, и долго не может найти ответа. В итоге он приходит к выводу, что цель его жизни — работа, которой он отдается всецело, окунаясь в нее с головой. Позже он говорит об этом Максвеллу, который соглашается с тем, что эта цель — не самая плохая. В каком-то смысле он даже остаётся удивленным любовью ученого к своему труду. — Неужели ты никогда не пытался сбежать отсюда? — Уилсон уже давно задавался этим вопросом. Он знал, что некоторые SCP добровольно приходили в Фонд, чтобы избавиться от своих аномалий и начать жить обычной человеческой жизнью. Чаще всего это были люди, пострадавшие от радиации, мутаций, иных воздействий или же объектов Фонда. Иногда им даже помогали, это уж как повезёт. Максвелл совсем не выглядел как кто-то, нуждающийся в помощи Фонда. — Нет. Ученый кивает. Конечно, сбежать из отсюда не раз плюнуть, мало кому из объектов это удавалось. Большинство из них позже были пойманы. — Не из-за этого. Ученый вздрагивает и переводит взгляд на Максвелла. Он же не может..? — Нет, я не читаю мысли, — существо смеётся. — Было нетрудно понять, о чем ты думаешь. — Ох, — иногда он думает о таких глупостях — Но тогда почему? — Пока не хочется. Всегда было интересно, как устроен Фонд. — Ясно. «Этот объект слишком самоуверен» — думает Уилсон. Возможно, эта черта в Максвелле нравится ему больше всего, ведь из-за этого они очень схожи. Их разговоры становятся почти желанными для Уилсона. Выговариваться кому-то на удивление приятно и для ученого это — как глоток свежего воздуха. — У тебя есть друзья, Уилсон? Он никогда не нуждался в друзьях, но сейчас, кажется, ученый понял, что очень недооценивал дружбу. — Да. У меня есть Фокс. — Только она? — Максвелл подпирает голову рукой. — Да. — ученый осекается и сразу добавляет — Но у меня много знакомых. — Ты имеешь в виду своих коллег? — Да. Существо вздыхает. — Разве человеку вроде тебя может быть сложно заводить друзей? — Я невыносимый человек, Максвелл. Говорю невпопад, не умею поддерживать и просто болтать попусту. Люди скорее терпят меня, чем общаются, не говоря уж о дружбе. Уилсон сам удивляется, насколько искренне он говорит. Ему даже становится немного легче. Максвелл, видимо, тоже замечает искренность ученого. — С творческими людьми трудно общаться, особенно когда они умные. — существо понимающе улыбается — Может, ты просто общался не с теми людьми?  — Я думаю, причина в другом, — отзывается ученый, думая. Не с теми людьми, это точно. Может, он уже нашел своего человека? Мысль поражает как гром, и Уилсон отмахивается от нее, как от назойливой мухи. Они не друзья. Это всего лишь необходимость. С объектами нельзя дружить. Они не друзья. Ученый повторяет себе это как мантру, и со временем, наконец, сам начинает верить в свои слова. Вот только от этого их разговоры не становятся менее искренними. И с этим он уже ничего не может сделать, поэтому выбирает самый простой способ решения проблемы — ее полное игнорирование. Это работает. Максвелл вновь спрашивает о работе ещё спустя несколько встреч. — Ты говорил, что любишь свою работу, Уилсон. Ты тогда говорил правду? — его вопросы внезапны и задаются будто в разброс. — Да — ученый кивает — но по иным причинам, нежели я говорил. — По каким же? — Объекты завораживает меня. Каждый из них по уникальному безумен. Мне нравится быть частью этого безумия. Этим работа в Фонде отличается от других, где я раньше работал. — Почему же ты не работаешь с ними? Ученый молчит. Когда-то ведь у него была такая возможность. Он отказался. — Безумие заразно. — отвечает он — Я боюсь подхватить его и заболеть навсегда. Мне вполне хватает изучения отчетов о них. Он не раз слышал о работниках, узнавших слишком много. Они переставали подчиняться и их всегда уничтожали. Ученый думает, что рано или поздно его тоже уничтожат. — Все мы уже заражены. — вздыхает Максвелл. — Но лишь немногие понимают это. Уилсон вновь соглашается. Он бредет по коридорам в жилые отсеки. И на периферии сознания понимает — он уже давно болен.