Объект класса «Таумиэль»

Резкий громкий вздох разрезает гнетущую тишину. Бетонная крошка забивает дыхательные пути, не давая дышать. В мешанине железа, алюминия и камня, наваленных друг на друга, дергается в слабой конвульсии человеческое тело. Человек лежит неподвижно, тихо, как покойник. Лишь хрипы, вырывающиеся из горла, дают понять, что он еще не скончался. Надолго ли это? Во рту — омерзительный железный привкус вперемешку с осевшей пылью. Человека душит приступ кашля. Вязкая кровавая мокрота заполняет рот, перекрывая дыхание, и Уилсон с трудом находит силы сплюнуть. Тело совсем не чувствуется. Человек пробует двинуть рукой. Еще раз. Еще. Ничего. То же действие, но теперь с ногой. Ничего. Мысли текут медленно, лениво перескакивая одна на другую, не давая сосредоточится. Удерживать себя на грани создания невероятно сложно. Тянет в сон. Человек пытается отвлечь себя пустыми раздумьями. Он не хочет отключаться. Слишком ясно понимает — он может уже не очнуться. Уилсон не хочет засыпать. Не засыпать. Не… засыпать… Не… Засыпай. Чужой голос врывается в сознание, разбивается о собственные мысли. Ученому он кажется невероятно, невероятно знакомым. Засыпай, сынок. Завтра все заживет, правда-правда. Только старайся не шевелить сломанной рукой. Уилсона ведет. Правда ли, что перед смертью жизнь проносится перед глазами? Возможно, скоро он узнает. Противный вкус крови не пропадает. К горлу подступает приступ рвоты. В чем дело, сопляк, больно? Смотри, да у него кровь носом пошла! Давай, беги к своей мамочке! Человек вновь задыхается в порыве кашля. Это отрезвляет, выводит из мнимой дремы. Ученый старается собрать мысли в кучу. Он снова пытается двинуться. Уилсон дергается всем телом, но резкая боль, пронзающая организм, заставляет его замереть. Ему снова становится плохо, тело набивается ватой. Перехватывает дыхание. Он серьёзно ранен. Это ясно, как день, вот только все остальное покрыто туманом. Надо понять, где именно, тогда порядок действий станет очевиднее. Уилсон замирает и надеется, что рана не разошлась сильнее. Он пробует вспомнить симптомы кровопотери. Черт возьми, Уилсон! Ты все делаешь неправильно! Кто вообще привел тебя на эти курсы? Мама? Передай ей, что ты не станешь врачом, если будешь так халтурить! Перевяжи рану сильнее, ты же не хочешь, чтобы пациент умер? Ну же! Самое главное, чтобы не были задеты главные артерии. Или, если бы они были повреждены, он бы уже умер? Уилсон не помнит. В голове шумит, и думать через этот шум становится невыносимо. Ученый старается вспомнить отвратительные медицинские курсы, куда против воли его тащила мать. Если вы повредили крупные артерии, — голос диктора плавно течет по аудитории, — попытайтесь пережать место чуть выше раны жгутом или чем-то наподобие его. В крайнем случае, сильно нажмите на артерию выше раны пальцами, чтобы ослабить кровотечение. Слишком поздно ученый понимает, что без возможности двинуться он мало как сможет помочь себе. Цель изменяется на более простую. Он пытается открыть глаза. Они болят, ужасно болят при попытках, и даже после удачной Уилсону не удаётся ничего увидеть. Зрение мутное, будто в глаза сыпанули песка. Удручающая серая расплывающаяся темнота — вот и весь открывшийся ему пейзаж. Может тут просто темно? Или ученому изменило зрение? Когда живое существо умирает Может, в глаза попало что-то острое? Но тогда почему он вообще смог их открыть? Все системы органов начинают отказывать. Начинают отказывать и чувства. Здесь просто очень темно. Вот в чем дело. Сначала идет зрение, — острое лезвие ведет по закрытым глазам мертвой кошачьей тушки, — потом ощущение вкуса, — оно приоткрывает рот, открывая студентам вид на набухший розовый язык, — затем — обоняние. Ученый втягивает пыльный воздух, стараясь уловить запахи. После — осязание, — легкий надрез кожи. Темная густая кровь стекает по железу. Аудиторию перетряхивает. Где-то слышаться отвращенные охи. — Последним отключается слух. В обвалившемся помещении на удивление тихо. Ученый закрывает глаза. Это бесполезно. Хочется пить. Очень хочется пить. Уилсон сглатывает слюну, облизывает сухие губы. Критично не хватает воздуха В угасающем сознании бьются остатки мыслей. Все логические цепочки перекрывает одна единственная, высеченная на подкорке мозга, застывающая негласной, тихой истинной. Я не хочу умирать Уилсон дрожит, цепляясь за эту связную, обжигающую мысль. Вновь пытается пошевелиться, дернуться, сделать хоть что-нибудь. Доказать себе же, что он еще жив. Хрипит что-то нечленораздельное вместо задуманного «На помощь», вновь начинает задыхаться. Бесполезные трепыхания обессиливают и без того слабый организм. Такой будет его смерть? Он не согласен с этим. Он не согласен умирать. Говорят, людей после смерти ждет Рай. У животных же нет такой привилегии — ректор осматривает ряды студентов. Его взгляд натыкается на скучающего ученика в первых рядах — Мистер Хиггсбери? Вы верите в Рай? Студент отрывается от созерцания соседней стены, прекращает вертеть в руках чёрную ручку. Нет. Рай был придуман людьми, которые не хотели умирать. А я не боюсь смерти. Это отлично. — Ректор кивает, вновь подходя к кошачьему трупику. — Страх смерти мешает нашей работе. Ученые, вроде нас с вами, часто рискуют. Смерть не должна быть для них чем-то — он замолкает, подбирая слова — чем-то сверхъестественным. Не так ли, мистер Хиггсбери? Он боится. Впервые ученый признает, что действительно боится смерти. Должно быть, это нормально. Бояться. Вот так, как сейчас. Отвратительно. Невыносимо болит голова. Шум крови в ушах заглушает все внешние звуки. Больно, ужасно больно, и от этого не убежать, не скрыться, не… Прячься! — крик разрезает пустую лабораторию. Серая тварь, выпущенная из куба, ревет и мечется, в ярости раскидывая столы. Дрожащий бледный человек сидит под одним из них, пытаясь соображать. Он знал, всегда знал, что с этим проклятым Фондом что-то не то. Но надо ли было лезть в их чёрные дела? Рев раздается совсем близко. Где-то сбоку слышатся возмущенные людские голоса. Не для того он устраивался на работу в эту лабораторию, не для того воровал тонкий пластиковый пропуск, не для того, чтобы умереть здесь. Он бежит, убегает прочь, оставляя неудачливых охранников на потеху монстру. Сами виноваты, не надо было лезть в его эксперимент. Ученый запирается в своей квартире, надеясь, что на заранее отключенных им камерах не засветился не единый кусочек его тела. Фонд не щадил нарушителей. В голове четким эхом отрисовывается шум шагов. Они доносятся отовсюду, бьются о черепную коробку, и от этого мерзкого звука ученый сходит с ума. Шаг Мистер Хиггсбери? Шаг К несчастью, мы вынуждены сообщить вам, что Фонд не терпит разглашения тайн. Шаг Не желаете ли работать на нас? Отказ не принимается. Шаг Вы согласны? Все галлюцинации обрывается одним тихим возгласом: — Уилсон? Воспаленное сознание воспроизводит его голос по памяти, с точностью до интонации, и ученый мысленно смеется в ответ. Правда ли, что перед смертью вспоминается самое важное? Уилсон не знает, но сама эта мысль, возникшая в угасающем мозге, смешит его до невозможности. И в тоже время он не может не согласиться. Уильям действительно был одной из ярчайших личностей, встречавшихся ему. Хотя бы перед смертью учёный будет честен с собой. Прикосновение Теплая рука касается щеки ученого. Слишком реально, слишком объемно ощущается это прикосновение, и Уилсона передергивает. Он снова безрезультатно пытается открыть глаза, поворачивает голову набок, задыхаясь в приступе кашля. Собирается с силами, выдавливая из себя одно единственное слово: — Уиль…ям. Горло словно стягивает жесткая веревка, а язык, сухой и шершавый, как наждачка, царапает щеки. Рот снова заполняет вязкая кровавая слюна. — Тише, — шепчет голос, ведя рукой по покрытому испариной лбу. Уилсон тянется за теплом, ведь только оно дает ученому иллюзию того, что он все ещё жив. — Все хорошо. Все хорошо, Уилсон, слышишь? — в ответ ученый хрипит что-то нечленораздельное, даже не успевая придумать слова. Он не хочет, чтобы Уильям замолкал. Его приятный низкий голос успокаивает, почти убаюкивает. И на несколько секунд ученому становится очень спокойно. Рука исчезает со лба вместе с невесомым теплом, и Уилсон морщится, пытается повернуть голову. Он слышит, как Уильям поднимается с колен. После в здании вновь повисает тишина. Уилсон прислушивается, ведь это единственное, что он может сделать. Ничего. Ученый слышит только свое хриплое неровное дыхание. Он задумывается, насколько вообще может в таком состоянии. Не мог же Уильям просто уйти? Просто бросить его здесь умирать? Гремит и осыпается бетон. Что-то рушится, трещит, поднимает столб пыли, из-за которой дышать становится еще невозможней. Уилсон боится, что его завалит. Воздух становится гуще, плотнее, наполняется темным, без запаха дымом. Уилсон ощущает это, хоть и не понимает как. Темнота обволакивает тело, согревая. Внезапно становится легче дышать. Уилсон втягивает пыльный воздух полной грудью, тихо выдыхает. Шум в голове пропадает, перестает ломить тело. Всего на несколько секунд. Глубокий резкий вдох прерывается хриплым кашлем. Больно. Ученому становится больно дышать. — Черт, — Уильям выругивается, и все вокруг вновь начинает рушиться. Шумит, грохочет, стукается об пол и друг об друга до глухоты громко. Отвратительный хлюпающий звук раздается внутри разрушенного здания. Будто из сырого мяса вытащили лезвие. Уилсона перетряхивает в ужасной догадке. Резко идёт кругом голова. Глотка заполняется венозной бурой кровью. Немеют конечности. Легкие горят огнем, дышать получается через раз, и ученый задыхается, захлебывается. — О Боги, — на лоб вновь ложиться рука. Внезапно исчезает боль. Исчезает онемение, головокружение, отвратительный привкус во рту, кажется, исчезает даже надобность дышать. По всему телу разливается тепло, и вместе с ним приходит усталость. Свинцовым ядом она течет по поврежденным артериям, венам, сосудам, вытекает из организма вместе с рубиновой кровью. Уилсон полностью растворяется в этом ощущении тепла и тянущей, гнетущей потребности сна. — Все хорошо. Все хорошо, все хорошо, Уилсон, все нормально, — краем сознания ученый слышит нервное, надорванное причитание. Он не может быть уверен, что все это происходит по настоящему. Возможно, думает он, это лишь изощренный, нерациональный сон, видение перед смертью. Так ли это? А сможет ли он узнать? Связные мысли становятся все короче, распадаются на отдельные слова и наконец затихают. Успокаивается неровное дыхание, успокаивается и на мгновение затихает. Затихает и сам Уилсон, затихает вместе со своими глупыми нерациональными галлюцинациями. Воспаленный мозг не может противиться навалившейся тяжести. Ученый засыпает. Затихает, понимая, что больше никогда не проснется.