Монстр Кровавого Тумана

      — Я думаю, что парню нужно дать шанс побороться с Самехадой, — сказал капитан Ямагути, когда через несколько дней они вернулись в деревню.       Нобору нахмурился, но промолчал, показывая, что слушает.       — Ты хорошо воспитал его, Нобору-сан, но ты и вложил в его голову опасную мысль. Именно ты, рассказами о Мечнике Тумана в вашем роду, взрастил в нём непомерную амбициозность. Чтобы заслужить твоё одобрение и самому иметь право гордиться собой он рос с мыслью, что когда-нибудь добудет Меч. Что это его право. — Последнее Кадзуро произнёс очень весомым тоном, показывая всё своё отношение к вопросу. — Но ни один из старых кланов Кири не имеет никакого права на Мечи!       — Семь Мечей принадлежат скрытому селению, — проговорил Нобору мрачно.       — Да. Жаль, не все это понимают.       Суиказан Нобору задумчиво потёр щеку. На его лицо ещё в юности были нанесены татуировки в виде широких расходящихся полос. Когда-то они были знаками различия, и их носили только ирьёнины, но со сменой поколений эти знаки стали отличительной чертой их клана. Хотя и мог использовать лечебные техники, Фугуки не служил ниндзя-медиком, но на щеках его были татуировки такие же как у отца и такие же как у его предков. Различными внутриклановыми традициями была проникнута вся культура Тумана.       — С одной стороны это правильно, что Мечи долгое время остаются в одном клане, переходя от старшего поколения к младшему, — сказал Нобору, размышляя вслух, — ведь физические особенности, как и склонность к природному элементу, передаются от отцов к потомкам, а при изготовлении Мечей всё это учитывалось…       — Но совсем другое дело, что они не должны передаваться из рук в руки по наследству, словно это земельный удел!       — Согласен. Но для этого и существует испытание, где претендент на владение обязан показать всё, на что способен.       — Или убить предыдущего владельца на дуэли и взять Меч как трофей!.. Послушай, Нобору-сан, — сказал Кадзуро, смягчая голос, — я очень верю в твоего мальчишку. Позволь ему самому решать. Это важно не только для того, чтобы научить его брать ответственность за принятые решения… Не нужно ему лезть в разборки за Нуибари. Теперь, когда семья Куриараре лишилась отца, старший во чтобы то ни стало захочет утвердить свою позицию главы клана, взяв себе Чоотоо. Но вот только Кушимару заявил права на Меч раньше Коичи и страшными клятвами клянётся, что добудет его.       — В самом деле? И насколько Куриараре Кушимару хорош?       — Очень хорош, — ответил капитан.       — Неужели они станут драться из-за этого? — с сомнением спросил Нобору.       — Я тренировал этого парня и работал с ним. Можешь не сомневаться, что Кушимару будет драться со своим старшим братом насмерть.       Нобору сокрушённо вздохнул.       — И можешь не сомневаться, что если Фугуки победит Коичи в поединке за право взять Длинный Меч, то Кушимару будет сражаться насмерть и с ним. Мы, как старшие инструктора, не можем допустить, чтобы дзёнины селения убивали друг друга. Теперь, когда они обучены и столько ресурсов вложено в их подготовку и воспитание, они для Тумана очень ценны. И я уже не говорю о том, что это будет позор для всех нас — если причиной междоусобной войны между столь уважаемыми кланами станет Меч, когда-то созданный для защиты Киригакуре.       — Ты прав, капитан, — сказал Нобору, опуская руки, — каюсь, до этого момента я не принимал во внимание настолько жёсткую конкуренцию за Нуибари.       По иссечённому шрамами и морщинами лицу Ямагути Кадзуро пробежала тень улыбки, и он вдруг показался очень уставшим. Он печально вздохнул и прибавил:       — Вот ещё что… А ведь Самехада подходит твоему парню, Нобору. Он упрямый, вспыльчивый и злой, но настоящую ненависть он хранит для врагов. С товарищами и близкими Фугуки заботливый, хоть он никогда и не признается в этом. Если в руках его окажется Великий Меч, Фугуки станет хорошим щитом для братства Семи.       И Нобору задумался об этом. Ему всегда казалось, что его желания полностью совпадают со стремлениями сына, хотя Фугуки никогда не говорил вслух, до недавних пор, чего именно хочет. Он уважал отца, но редко посвящал в свои планы, не рассказывал подробности о выполненных миссиях и даже не позволял вмешиваться в систему своих тренировок, только изредка отчитываясь о результатах и демонстрируя умения во время спаррингов. По сути, в быту они вообще мало разговаривали, и, наверное, из-за несхожего склада характеров совсем не общались по душам. Когда его сын был ещё подростком, Нобору пытался контролировать его, порицая за излишнее рвение на тех же тренировках, за излишние физические нагрузки, которым Фугуки себя подвергал, и за постоянные конфликты со сверстниками (не было и недели, чтобы Фугуки не избил кого-нибудь или хотя бы не принял участия в драке). Но попытки родительского контроля в виде наказаний не приводили ни к чему, кроме новых вспышек агрессии. Чтобы сохранить авторитет, Нобору пришлось оставить парня в покое.       Он понял, что Фугуки начал отдаляться от него именно тогда, когда перерос отца и в мастерстве убийства, и во владении мечом. Отцу больше нечему стало обучать его, поскольку Фугуки был куда сильнее увлечён кендзюцу и ниндзюцу, чем освоением медицинских техник, и полностью перешёл под опеку своих инструкторов. Что, впрочем, всем оказалось только на пользу. На расстоянии поладить было куда проще, и чем реже отец и сын виделись, тем больше были довольны друг другом. Нобору, отчасти, задевало это обстоятельство, поскольку больше всего его беспокоил страх потерять сыновье уважение, но, с другой стороны, отсутствие в доме ругани и конфликтов не могло не радовать. С матерью, спокойной и нежной нравом, грубоватый и циничный Фугуки всегда был более близок, поскольку её ангельское терпение не мог нарушить даже он.       Но Нобору, конечно, не без гордости наблюдал прогресс сына. Он всё сравнивал его со своей рано ушедшей, но оставившей такую значительную главу в истории Тумана матерью, и не мог не видеть, как Фугуки напоминает неё. Отец и сын не только характерами, но и внешне не были похожи, но зато Фугуки внешностью очень походил на Аземи. Она — длинноволосая, очень высокая, физически сильная, но женственная за счёт осиной талии в сочетании с прекрасными формами — была такой же вспыльчивой и суровой, но имела обаяние и умела нравиться всем. Нобору всегда хотелось видеть когда-то принадлежавший матери Меч в руках своего сына.       И теперь, снова вспомнив мать, Нобору также вспомнил, какой она была дома, когда надевала фартук, весь покрытый разноцветными неотстиравшимися пятнами, но в свете залитой утренним солнцем кухни совершенно ослепительный. Суиказан Аземи — известная в каждом скрытом селении смертоносная носительница Длинного Меча, одна из Семи — была также самой доброй на свете матерью, и вся семья находилась у неё под крылом. Нобору прекрасно знал все тёмные стороны дурного характера Фугуки, но всё же знал и то, как о нём отзываются учителя. Со своими инструкторами Фугуки всегда бывал вежлив, с посторонними женщинами обходителен, а к чужим и, в особенности, к своим старикам проявлял довольно трепетную заботу. К тому же товарищи по обучению его уважали, и не только за силу, отвагу и жуткую жестокость в драках, — среди сверстников он имел весомый авторитет. Нобору понимал, что всё это в совокупности означает — его сын был не дурак. Его своеволие, желание быть независимым и всё контролировать происходит не из гордыни, а из стремления никому не доставлять хлопот.

***

      Фугуки задумчиво трогал языком недавно заточенные зубы.       — Больно было? — спросила Амеюри каким-то непривычным, холодным равнодушным голосом.       Больно было просто ужасно, эта пытка длилась много часов, и особенно мучительна была из-за того, что Фугуки хотелось плакать от боли, но он не мог позволить себе такую слабость, как слёзы. Даже медик, который опиливал его зубы надфилем и наращивал содранную эмаль с помощью техники, был обманут этой показной стойкостью и, закончив, значительно покачал головой.       — Нет, — соврал он. — Благодаря медицинским дзюцу всё зажило.       Она стояла на высоком камне. Надвигался шторм и море потемнело. Лёг штиль, и только мёртвая зыбь колыхала водную поверхность, всю покрытую белыми барашками пены. Сильно пахло солью и грозой. Этой свежестью хотелось дышать полной грудью. Фугуки хотел подняться к ней, но он не решался. Он пришёл, чтобы впечатлить её, сообщить хорошие новости, и чтобы она непременно одна и из первых увидела его в новой свежесшитой форме и, что самое главное, с тем самым Мечом за спиной. Амеюри стояла отвернувшись. Он почувствовал себя глупо, смутился и разозлился. Иногда он забывал, что она всего лишь маленькая девчонка.       Амеюри вдохнула как перед прыжком в ледяную воду и резко обернулась.       Он был красив до боли, особенно хорошо выглядящий теперь, не в своём всегдашнем сером жилете, а в оливковой рубашке. Спущенные с лица бинты традиционной обмотки лежали у него на ключицах, а через грудь шёл широкий ремень оружейной перевязи Самехады. Он стоял внизу, но смотрел прямым спокойным гордым взглядом и был бледен и, как показалось Амеюри, за что-то на неё зол. Она не спускалась, потому, что ей казалось, что на высоте она не так ничтожна и не так уязвима перед ним. Он был величественен и прекрасен. Ещё никогда она так сильно не любила его, как в эту минуту. Он так небрежно и так просто вернулся победителем и стоял теперь, словно родился Мечником Тумана.       — Я знаю, что ты такой человек, что уважаешь только силу, — сказала она, слегка задыхаясь от холодного воздуха. — Я восхищена этим и я… не хочу, чтобы ты считал меня слабой! Знаешь, каждому в жизни нужен кто-то, на кого можно было равняться. Стремиться к его уровню. Для меня таким идеалом всегда был ты, меня покорила твоя прекрасная мечта. Ещё будучи ребёнком, я смотрела на тебя с восхищением, я наблюдала за теми суровыми тренировками которым ты себя подвергал и всегда думала, что это прекрасно. Ведь с твоим уровнем кендзюцу ты мог бы освоить каждый из Мечей, но сделал своей целью получить самый страшный из них. Только такой, который не всякому будет подвластен. И ты получил его. Теперь ты еще на порядок выше меня. Чтобы не пасть в твоих глазах я, Ринго Амеюри, клянусь, что настанет день, и Киба, Мечи Грома станут моими!       Когда она сказала это, небо за её спиной с оглушительным треском прорезала вспышка близкой молнии, ветер рванулся, и разметал её алые волосы. Фугуки замер и на миг забыл, как нужно дышать. Амеюри вдруг показалась ему такой, какой он никогда не видел её раньше. Её глаза всё так же сверкали, но на этот раз каким-то холодным потусторонним блеском, и он впервые обратил внимание на её худые, но мускулистые обнажённые руки, на грудь, что обрисовывал тесный спортивный топ, и на то, какие у неё стройные ноги. Он понял, что защищал её, не только потому, что она была трогательным ребёнком, требующим заботы, но и потому, что она была ослепительно красивой, и эта красота что-то делала с ним. Что-то, что выводило его из себя при одной только мысли, что Амеюри смотрит так своими бездонными глазами на кого-то ещё, кроме него.       Это было настолько сокрушающее переживание, что Фугуки показалось, что он умрёт на месте, если не скажет сейчас, как сильно он её любит. Но волевым усилием он заставил себя молчать, и почти услышал какой-то резкий звук у себя в душе, словно треснула фарфоровая чашка или лопнула струна.       Ему было двадцать четыре года, а ей всего тринадцать лет.