Монстр Кровавого Тумана

      Фугуки был рад, что у них с Амеюри выходные пришлись на один день, и что можно было провести время так — наслаждаясь всеми прелестями лета. Но он понимал, что это не то. Они были не наедине. А ещё здесь был Кисаме. Парень тоже чувствовал неловкость. Не из-за присутствия Амеюри, а только потому, что они с учителем оказались и не на миссии в официальной обстановке, и не в ситуации привычных тренировок. После того, что между ними случилось, такая домашняя атмосфера, когда учитель практически впускал его в круг семьи, была слишком уж смущающей. Он понимал, что находится здесь для охраны и поддержки, но до конца расслабиться не мог. Женщины купались в море. Кисаме, не покидая зоны видимости, пошёл гулять вдоль пляжа.       Скоро он повстречал того парня, что всегда скрывал лицо и носил рубашку с кандзи «демон» на спине.       — Эй, — сказал ему Кисаме, — бессмысленно всё время драться с тенью. Давай потренируемся друг с другом.       Дзабудза поднял на него глаза - тёплые, светло-карие, но совершенно ничего не выражающие.       — Ты что, не знаешь кто я? — спросил он спокойно.       — Знаю. В сериалах таких как ты называют «цундере». Очень любишь выделываться, но это только защитная реакция. Стоит узнать тебя поближе, и окажется, что ты всегда бежал от себя, а не от других.       — Это очень сложное рассуждение о психологии для такого туповатого с виду амбала, как ты, Хошигаки.       — Спасибо, — сказал Кисаме нарочито игнорируя оскорбление. — Я вынес это из наблюдений за своим сенсеем. Он тоже сверху очень колючий, но это только панцирь. Как у…       — Как у Трёххвостого?       — Да, пожалуй, — согласился Кисаме, подумав и слегка передёрнув плечами, — как у него. А ты тоже очень наблюдательный.       — Синоби обязан всё видеть и всё знать… Как бы то ни было, избавь меня от подробностей своей личной жизни.       Кисаме подбоченился и самодовольно ухмыльнулся.       — Как там зовут твоего наставника по кендо?       — Хвастайся-хвастайся, Хошигаки, — всё так же спокойно проговорил Дзабудза, — чести это тебе не прибавляет. От того, как ты выслуживаешься перед Мечниками, меня просто тошнит!       Кисаме развёл руками.       — Ты думаешь, что ты очень хитрый и используешь Фугуки, — продолжал Дзабудза, — но когда-нибудь поймёшь, что всё это время использовали тебя.       Услышав это, Кисаме посерьёзнел.       — Ты о чём, Момоти? — спросил он, насупившись, — что-то я перестал улавливать твою мысль.       — Я думаю, что ты втёрся к нему в доверие, только чтобы получить его покровительство и престиж. Меч, опять же… Кто смог стать первым учеником, тот скорее всего, в своё время унаследует Меч.       — Когда-нибудь ты встретишь того, кто станет тебе дорог, — проговорил Кисаме холодно. — По-настоящему дорог. Тогда ты вспомнишь свои слова, и тебе станет стыдно.       — Дорог? — переспросил Дзабудза, усмехнувшись. — Что ж, если этот день наступит, значит я сам себе не завидую. Это будет означать крах.

***

      Фугуки, не в силах больше сидеть на месте, последовал примеру ученика, только пошёл в другую сторону. Он подбирал гальку и бросал её в воду, поглядывая на резвящуюся вдалеке Амеюри. Не захочет ли она подойти к нему? Он помнил, что они пообещали друг другу сходить на водохранилище, но так и не сделали этого. Они слишком многое откладывали на потом.       В эту сторону он шёл ещё и потому, что чувствовал чьё-то присутствие. Фугуки не мог, подобно легендарному Тору, сливаться в одно целое с Самехадой и превращаться в чудовище, но научился использовать её для быстрой регенерации тканей. После того, как он залечил таким образом несколько ран, которые при плохом раскладе могли бы оказаться смертельными, когда Самехада буквально прошла сквозь него, сливая его тело со своим, он обнаружил в себе способности сенсора. Ему необязательно было иметь Меч за спиной, чтобы на небольшом расстоянии чувствовать чужую чакру. И вот теперь он подозревал, что по пляжу гуляет кто-то из его коллег, хотя не мог определить, кто именно. Узнавание ускользало, как забытое слово, которое вертится на языке, но никак не всплывает в памяти.       Он с силой бросил очередной камень, и вдруг тот отрикошетил от другого, метко брошенного. Фугуки твёрдой рукой поймал гальку в сантиметрах от лица и повернулся туда, откуда она прилетела. Из-за скал прогулочным шагом вышел Кушимару. На нём была чёрная хлопковая рубашка с длинным рукавом — он, как и Фугуки, который не расставался с пляжным полотенцем, явно боялся обгореть. Но, несмотря на отсутствие рабочей формы, Кушимару нёс свой Меч, в расслабленной позе положив его на плечи и на него положив руки.       — Чего творишь?! — нелюбезно поприветствовал его Фугуки.       — Со скуки помираю, — ответил Кушимару и потянулся всем телом, грациозно, как кошка. — Смотри: дети тренируются. Фугуки, давай подерёмся! Где твой меч?       Фугуки показал свиток, вынутый из подсумка, подкинул его в воздухе, поймал и снова ловко спрятал.       — Ха-ха, — сказал Кушимару, — хочешь сказать, что рискнёшь потратить всю свою чакру на призыв Самехады?       — Для этого у меня есть пацан, — сказал Фугуки, кивая на видневшегося вдали Кисаме, который уже нашёл себе партнёра для спарринга.       Кушимару присмотрелся и сказал мечтательным тоном:       — О, да! Эти ребята!.. Хошигаки и Момоти. Одни из самых талантливых представителей молодёжи — оба способные мечники, превосходные ниндзя, и оба убили в себе всякую человечность. У тебя хороший глаз! Надо же, выбрал себе самого злобного. Мне нравится твой ученик, хотел бы я воспитывать его.       — Да, — проговорил Фугуки, со многим вынужденный согласиться.       За неполные полгода он успел довольно близко узнать Кисаме как человека. Но до этого он неплохо знал его как синоби. Фугуки знал, что парень очень жесток. Убивает недрогнувшей рукой, делает это механически, не щадит никого, даже детей. Это было хорошо — даже совсем юный ребёнок может оказаться превосходно обученным и очень опасным генином, и их нельзя из сентиментальной жалости оставлять в тылу. Но Фугуки всегда немного не по себе бывало, когда он задумывался над тем фактом, что в селении, по сути, делали из нынешнего поколения кирийцев совершенно фанатичных и не имеющих критики своего состояния машин для убийства. Слова, которые он слышал от семнадцатилетнего Кисаме или от пятнадцатилетнего Дзабудзы, его самого — человека без лишних предрассудков — порой коробили, особенно когда дело касалось случайных жертв из числа гражданского населения. Иногда гражданские оказывались на месте проведения операции, и подворачивались под действие разрушительных техник, иногда их приходилось убирать как ненужных свидетелей. Фугуки, как человек консервативный и ценящий всякий церемониал, с уважением относился к этим жертвам, его же молодые подчинённые — даже бровью не вели, когда убивали.       Самое жуткое было не в том, что эти дети были бескомпромиссны и жестоки, а в том, что они совершенно не понимали зачем им нужно быть такими. Они с рождения были крепко встроены в систему иерархии, воспитывались не столько в семьях, сколько наставниками. Свои собственные жизни они ценили точно также мало, как жизни обывателей, но молились на авторитеты и очень уважали приказы. Они были малограмотны в области истории даже своей собственной страны, и очень недоверчиво относились к чужакам. Без собственной воли. Без желаний. Без амбиций, идущих дальше совершенствования мастерства. Просто бессловесные и безликие орудия в чужих руках. И, что самое странное, старшие — сам Фугуки и его ровесники, — сами точно так же оказались встроены в эту систему и сами же и создали этих детей, которым теперь так удивлялись. Ещё поколение Амеюри не было таким диким, хотя и она, и Фугуки когда-то стояли на арене с окровавленным кунаем в руках и смотрели на остывающий труп своего вчерашнего одноклассника.       Поединок уже давно ни для кого не казался дикостью. Дзабудза, например, вполне проникся позаимствованной у природы идеей отбора сильнейшего и сделал даже больше, чем от него ожидали его учителя. Был ли Момоти Дзабудза на самом деле тем ужасным демоном, каким его почитали? Едва ли. Он был просто угрюмым ребёнком у которого отняли всё, дали ему кунай и сказали, что похвалят, если он хорошо сделает свою работу. Так селение и получило этих нынешних молодых дзёнинов и тюнинов — их было мало, но они были хороши. Сейчас слово лорда мидзукаге — закон для любого из них, потому что они знают, что мидзукаге — высший авторитет, сильнее него нет никого, его решения — непогрешимы, а Биджу внутри него — это нечто, что лежит за границами человеческого понимания. И если мидзукаге даст им цель, укажет им на врага, то они не станут задавать никаких вопросов, лишь бы хоть как-то выплеснуть энергию и дать своему пустому существованию хоть какой-то смысл. Отдать себя кому-то в руки — это для них спасение от ужаса той жизни, в которой они оказались. Когда Фугуки очень завуалированно и окольно спросил у Кисаме, что тот думает о нынешней политике и о самом Каратачи Ягуре, парень вдохновлённо и серьёзно сказал: «Я умру за него».       — Да, — повторил Фугуки, — характер у парня — дай боже! Но он и правда толковый…       Наверное, что-то отразилось в голосе Фугуки в этот момент, потому что Кушимару заинтересованно встрепенулся.       — О-хо-хо, — сказал он, — что я вижу! Неужели беспощадный Суиказан Фугуки питает нежные чувства к ученику? Ты с ним не расстаёшься. Он сторожит твои стада, — Кушимару указал на группу куноичи на берегу, — он носит за тобой вещи, он призывает твой Меч… Что ещё он для тебя делает, Фугуки?       Мечник резко и недовольно обернулся к собеседнику, но, само-собой, на пустой бело-зелёной маске с узкими прорезями глаз эмоций было не прочитать.       — Не твоё дело, — ответил Фугуки.       Они помолчали, глядя на двоих парней, которые то замирали друг напротив друга, то двигались так стремительно, что нельзя было различить движений.       — Напрасно бой на выживание между выпускниками отменили, если хочешь знать моё мнение, — сказал Кушимару как бы размышляя вслух. — Первый мидзукаге был не дурак, когда ввел экзамен. Это почти создание идеального синоби. Так он хотел искоренить из генофонда ниндзя Кири, тех, кто не способен на убийство, чья рука может дрогнуть в последний момент. Последний момент важен. Кто знает, с кем придётся сражаться в тот момент, когда Бог Смерти встанет за вашими спинами: с родственником, с учителем или с возлюбленным? Почувствуешь душевную слабость, не захочешь выхватить оружие… и будешь убит.       — Если бы мы продолжали получать только половину выпускников, то никогда бы не восполнили ту недостачу, которую учинил Момоти Дзабудза. Один генин за выпуск — этого явно мало!       Все знали, зачем Ягура отменил традиционный экзамен для выпускников. Мидзукаге делал ставку не на качество, а на количество будущих ниндзя. Ему нужны были солдаты, потому что он готовился к очередной войне.       — О, да! — с готовностью подхватил Кушимару снова вытягивая руки и слегка сгибая твёрдую, но упругую сталь Нуибари, — скольких он убил тогда? Несколько десятков ребятишек?       — Да всех, — сказал Фугуки, — всех, кто там был.       — Что делать, если в каком-то поколении родился гений и так скоро открыл свой талант? За всё приходится платить. В конце концов, лучше быть монстром с руками в крови, чем самому умереть.       — Да? — спросил Фугуки с толикой сомнения в голосе. Со многим, что говорил Кушимару, он был вполне согласен, за исключением последнего замечания.       — Думаешь, есть что-то страшнее смерти? — спросил Кушимару в ответ.       Фугуки знал, что на свете существует масса вещей, куда страшнее и неприятнее смерти, но промолчал. Он не знал, как аргументировать мысль, для него настолько очевидную.       — У людей, как и у других животных, есть инстинкты, заставляющие защищаться. Но люди сложнее, потому что они осознают себя, — сказал Кушимару. — У нас, знаешь ли, есть ещё и личности. Все связи, все другие люди, вся Вселенная — это только наше представление и восприятие. Весь мир, как в зеркале отражается в человеческом сознании… Как страшно, что после смерти ничего не будет. Раз! — как лампочка погасла, — и целый мир перестал существовать. Поэтому нет ничего важнее, чем собственная жизнь.       — Хех, — проговорил Фугуки, — может быть так оно и есть…       После Амеюри и Дзинина, Фугуки был наиболее тесно знаком именно с Кушимару, но на это были своеобразные причины. Кушимару интересовался всеми, кто был достаточно силён или хоть как-то необычен, и стремился к общению с такими синоби. Фугуки в свою очередь был для него благосклонным слушателем. Теперь, когда Кушимару в очередной раз завёл разговор о вещах абстрактных, Фугуки не удивился. Он знал даже, в какую тему уйдёт беседа дальше: Кушимару затеет бесконечный спор о том, кто из них сильнее.       — До сих пор мне не даёт покоя мысль, — заговорил Кушимару, присаживаясь на валун и глядя на волны, — что, если бы ты в своё время получил Нуибари, ты был бы непобедим. Твоя скорость тогда впечатляла! Но ты сам лишил себя её. Почему ты не захотел драться со мной тогда? Не поверю, что ты испугался.       — Ты знаешь почему… — лениво проговорил Фугуки.       — Да-да, я знаю официальную версию. Но ты никогда не говорил мне, что чувствовал.       — Любишь ты докопаться до самой сути!       Кушимару хмыкнул.       — Для меня это до сих пор выглядит так, словно ты отказался от великой силы в пользу чего-то эфемерного. Для тебя всегда было важно мнение семьи и их безопасность, но не до такой же степени, чтобы за счёт этого самому заведомо проиграть.       — Перестань! Даже ты не так эгоистичен, как хочешь казаться. — Фугуки широко зевнул и расправил плечи. Вкрадчивые интонации и спокойный бархатный голос Кушимару усыпляли всякую бдительность. — Да, в конце концов, даже отец признал, что мне не нужно бороться за Нуибари, но это не было ни слабостью, ни ошибкой. Да и потом, подумай вот о чём: кто-то из нас двоих убил бы другого, а, возможно, не было бы сейчас ни тебя, ни меня!       — Да-а, — протянул Кушимару, — об этом я тоже часто думаю…