Монстр Кровавого Тумана

      Радостный визг и хохот прервали их беседу. Оба посмотрели на пляж. Там Амеюри не справилась с ударом волны, упала, и вода накрыла её с головой, поволокла в глубину, а потом выбросила на песок, словно какое-то морское чудо. Амеюри, смеясь, вскочила и снова бросилась в воду. Фугуки сам не заметил, как начал улыбаться, глядя на неё.       — Я знаю, чего ты хочешь, — медленно и задумчиво проговорил Кушимару, вкрадчиво растягивая слова. — Ты устал.       Фугуки насторожился. Беседа из ничего не значащей становилась одной из тех бесед, которых он стремился избегать. Однако, чтобы искать благовидный предлог для бегства момент был уже упущен — Кушимару был мастером ловушек и умел ставить не только проволочные растяжки, но и загонять своего собеседника в хитро развешенную паутину рассуждений. Фугуки равнодушно пожал плечами, делая вид, что затронутая очень личная тема его нисколько не напрягает.       — Каждый когда-нибудь да устаёт… — сказал он.       — Но только не тот, кто любит свою работу, — быстро парировал Кушимару. — Если профессионал теряет энтузиазм, значит он ошибся при выборе призвания.       — Что ты хочешь сказать? — мгновенно поддавшись вспышке гнева, бросил Фугуки. — Уж не обвиняешь ли ты меня в непрофессионализме?       — Конечно нет! — воскликнул Кушимару наигранно удивлённо, — не кипятись. Всего лишь забочусь о тебе, разве это плохо? Я обратил внимание на то, как ты смотришь на прелестную Ринго-сан, и мне стало грустно от мысли, что мы можем потерять в твоём лице превосходного синоби… Я знаю этот взгляд. В нём теплится надежда на будущее, желание жить не настоящим моментом, но завтрашним днём. Так и жизнь проходит, знаешь ли, в ожидании.       Кушимару усмехнулся и склонил голову на бок.       — Угадал, не так ли?       Фугуки промолчал, сурово скрестив руки на груди, и хмуро поглядел на горизонт.       — Я, отчасти, понимаю тебя, — продолжал Кушимару, — ты устал лить кровь и иногда тебя бесит механичность процесса убийства. Ты отдыхаешь только на мысли о том, что когда-нибудь всё это закончится, но и боишься будущего. Вдруг смерть поджидает уже завтра, и ничего из того, о чём мечталось никогда не сбудется? Ученик — для тебя отдушина, поскольку в нём будет живо твоё искусство. Женщина для тебя спасение, потому что ты хочешь, чтобы она родила твоих детей, но и сделать первый шаг к ней ты тоже боишься.       — Я ни черта не боюсь, Кушимару, — сказал Фугуки неожиданно спокойно и с достоинством.       Его собеседник расхохотался.       — Все боятся смерти! — проговорил он как всем известную непреложную истину. — Но я могу помочь тебе с моральными дилеммами. Выкинь из головы все эти мысли, Фугуки! Когда ты отдашься своему предназначению полностью, тебе станет легко.       — Так же, как тебе?       — Да!       Фугуки скептически закатил глаза.       — Если все будут как ты, кто тогда будет любить друг друга? — запальчиво выдал он, уже справившись с приступом злости от задетого самолюбия, и продолжая спорить только от одного упрямства. — Откуда браться новым ниндзя? И вообще, как такие как ты, кем бы ты ни был, размножаются? Ты что в какой-то момент сплетёшь в своём тёмном углу кокон, а через месяц из него выберется с десяток таких как ты, только крошечных?       — Очень смешно, — отозвался Кушимару равнодушно, — сочту этот омерзительный пассаж комплиментом. Только к чему это? Все люди когда-нибудь умирают. Многие повторяют эти заезженные фразы о том, что в детях — наше будущее. Но дети и внуки — это только иллюзия бессмертия. Так что, увольте, я не собираюсь ни произносить подобные спекулятивные речи, ни заниматься такими глупостями, ни естественным образом, ни делением, ни в коконе, никак!.. Зачем выпускать в жизнь заведомо обречённое существо? Обречённое на бесконечное одиночество! Подумай только: как много бы ни было крепких отношений в жизни, но умирает человек один, а там, за чертой, там ничего нет, только пустота и чернота. Поэтому люди так страшатся одиночества, жмутся друг к другу, выдумывают себе утешения вроде любви, семьи, религии. Что угодно, лишь бы обмануться и скрасить ужасную мысль о посмертном небытии.       — Ты так думаешь? — растерянно спросил Фугуки, — думаешь, что там нет ничего?       — А ты думаешь там есть что-то? — ответил Кушимару скучающим тоном и отвернулся.       — Не знаю, — Фугуки нахмурился и больше не сводил тяжёлого взгляда с собеседника. — Может быть ты прав. Это не важно. Меня утешает хотя бы то, что она есть. Смерть. Приятно знать, что всё когда-нибудь заканчивается, что не существует бесконечных страданий. Ты же знаешь это, тебе не реже моего приходилось пытать. Многие люди молили меня о смерти только бы перестать мучиться. Смерть — это отдых. Избавление от боли. Я думаю, что оказаться там, это как уснуть, погрузиться в темноту, где нет ни чувств, ни мыслей. Ничего.       — Фугуки, — сказал Кушимару, — возьми отпуск.       — Какой ещё к чёрту отпуск?! Кто бы меня отпустил в такое время?!       Оба вздохнули, размышляя каждый о своём.       Фугуки в глубине души знал причину своей вечной усталости. Его измучила борьба между желаниями и страхом.       Он мог хоть всю жизнь молча любить Амеюри, он свыкся с этим чувством, даже черпал силы из своих страданий. Они оба держали дистанцию, они не были вместе, и поэтому были свободны, были застрахованы от острой сердечной боли. И нужно продолжать это, если они хотят сохранить свою душевную броню. Состояние вечной войны с самим собой держало Фугуки в тонусе. И он страшно боялся того момента, когда о них с Амеюри вдруг можно будет сказать «вместе». Он буквально чувствовал, как берёт её — свою возможную жену — за руку, и трещина, что образовалась в нём, когда он осознал свою любовь, начинает шириться, с треском раскалывает его на части как лёд на весенней реке. Близость самого важного человека в жизни сделала бы его непозволительно уязвимым… и он не верил в возможное счастье. «Неужели я не доверяю ей? — думал он, — или не верю в себя? Нет, даже тот факт, что в отношениях двоих, один не уверен оттого, что не может контролировать чувства и решения второго не так уж страшен. Я верю ей, так же, как себе. Но когда мы сблизимся, чувства увеличатся стократно, мы привяжемся друг к другу, и, если что-то случится с ней, если её вдруг не станет, это меня убьёт. Если что-то случится со мной, она лишится моей защиты. Всё станет только хуже!..»       Так размышляя, он понял, что боится возможной боли. Боится будущего, по сути. И ему стало стыдно.       Страх будущего означал то же самое, что и страх перед боем, перед препятствиями. Перед самой жизнью, наконец. Это противоречило заповедям синоби и шло в разрез с жизненными правилами самого Фугуки. Собственная нерешительность вдруг сделалась ему противна, и он разозлился. Жизнь синоби тяжела и не предполагает никакой радости, но это не значит, что нужно отказаться от неё. Будущее всегда ужасно, оно в любом случае сулит боль и лишения. В конце концов, в самом финале каждого ожидает материнская забота всепринимающей смерти, и даже самый уставший воин сможет спокойно уснуть в её объятиях. Каждой боли когда-нибудь наступит конец.       Если подумать, он всегда был таким: никому не открывался, ни с кем не сближался, пытался как рак-отшельник забиться в пустую раковину из своей напускной агрессии, лишь бы никто не заметил его уязвимость. И всё это из-за банального страха перед ужасом существования. Наверное, именно поэтому ему удалось в своё время взять в руки Великий Меч и совладать с ним.       Возможно, Самехада хотела бы перестать быть. Если бы она обладала сознанием, то она желала бы прекратить этот вечный голод, она бы молила о смерти. Фугуки понял это, и проникся сочувствием. Как ужасна ни была смерть, но жизнь человеческая и то, что люди делают друг с другом — страшнее. Это он хорошо знал, ненавидел всех и каждого за лицемерие, желал сделаться циничным и бесчувственным, чтобы не испытывать жалось, а вместе с ней и боль, тех, кого любил — любил до безумия, забывая себя, но страшно боялся открыться.       «Мы с тобой похожи чем-то, — сказал он Мечу, — я тоже могу ощетиниваться иглами, никого к себе не подпуская. Но нельзя же вечно быть одному. Идём со мной».       Нельзя вечно быть одному. Времени так мало, и так много его уже прожито впустую. Он больше не хотел терять ни дня, проведённого без Амеюри.