Сказочник

Парк «Дружба» встречал утро ранней осенью. Первые жёлтые листья только начинали появляться на ветках, и воздух ещё хранил летнее тепло, но утро уже дышало свежестью. Труп обнаружила пенсионерка, выгуливавшая таксу. Женщина потом рассказывала участковому, что сначала приняла фигуру на скамейке за пьяную — ну мало ли, кто в таком виде после корпоратива домой не дошёл? Но такса зашлась лаем, а женщина присмотрелась и увидела неестественно белое лицо с яркими румянами и длинными накладными ресницами. Волосы жертвы были уложены в замысловатую причёску, украшенную стеклянным обручем. Платье — старомодное, синее с белым, явно не из гардероба современной женщины. Руки сложены на груди. В них — искусственное яблоко. Скорая приехала через семь минут, но помощь уже не требовалась. Смерть наступила от одного удара ножом в сердце. Точно, профессионально, почти ювелирно. Когда машина ФЭС припарковалась у ограждения, оцепление уже стояло. Местные полицейские держали любопытных на расстоянии, но толпа всё равно собиралась — люди всегда тянутся к чужой боли, особенно если она упакована в красивую обёртку. Первым из машины вышел Константин Лисицын — невысокий, подтянутый, с цепким взглядом голубых глаз. Он привычно окинул место происшествия, отмечая точки входа-выхода, расположение фонарей, камер наблюдения. За ним выбрался Роман Аристов — старше, тяжелее, с лицом, которое ничего не выражало. Он вообще редко проявлял эмоции на публике. За годы службы в горячих точках и оперативных подразделениях Аристов научился прятать всё, что можно спрятать. — Красиво, — прокомментировал Лисицын, подходя к скамейке. — Как на картинке. — Не сравнивай, — сухо бросил Аристов. — Картинки не пахнут. Лисицын склонился над телом, щёлкая фотоаппаратом и стараясь не подходить слишком близко. — Женщина, около пятидесяти. Ухоженная, — он повернулся к Аристову. — Роман Евгеньич, глянь. Руки — не рабочие. Маникюр дорогой. — Бухгалтер, — ответил Аристов, даже не взглянув на труп. — Или экономист. Кто-то, кто сидит в офисе и никуда не спешит. — Почему бухгалтер? — Платье старомодное. Не следит за трендами, покупает то, что удобно. Волосы крашеные, но корни отросли — значит, экономит на салоне. Маникюр дорогой — единственное, на чём не экономит. Потому что руки видит каждый день. Бухгалтер, — повторил он, как приговор. Лисицын усмехнулся: — А ты, я смотрю, профиль составляешь лучше психологов. — Опыт, Костя. Двадцать лет опыта. Из конторы шли постоянные звонки. Рогозина требовала предварительное заключение в течение часа. Галина Николаевна не любила, когда информация шла по инстанциям с задержками. — Борь, а ты по телефону можешь определить время смерти? — крикнул Лисицын в телефон, когда они вернулись в машину. — Издеваешься, да, — буркнул Селиванов на том конце провода. — После вскрытия. Везите тело. Аристов отошёл в сторону, достал сигарету. Закурил, глядя на серое небо. Лисицын заметил, как дрожат его пальцы. Или показалось? Когда все формальности были улажены, а тело отправили в морг, Лисицын сел за руль. Аристов молча устроился рядом. — Ромыч, — спросил Лисицын, выруливая со стоянки. — Ты чего такой... напряжённый сегодня? — Не напряжённый. Задумчивый. — О чём? — О сказках, — ответил Аристов, глядя в окно. Лисицын не понял, но переспрашивать не стал.