Коньки и пирожки

Юре снятся красные маки. Усыпают пол, падают и падают откуда-то сверху, липнут к рукам. Он пытается стряхнуть их, но влажные лепестки будто приклеены к коже, и даже когда удаётся от них избавиться, на пальцах остаётся красное. Кровь. Юра поднимает голову и видит лицо матери. Она не дышит, взгляд застыл, но маки продолжают падать из открытого рта. Лёжа на полу возле кровати, Юра чувствует, что не может пошевелиться и скоро утонет в этих проклятых цветах. Он просыпается с криком и отказывается объяснять Юри, что ему приснилось, отговариваясь кратким: "Просто кошмар". Тот беспокоится и некоторое время продолжает допытываться, но вскоре со вздохом отступается и снова ложится. В комнате тихо и темно, за окном слегка покачиваются голые ветви и тепло светит фонарь. Юри быстро засыпает вновь, а Юра ещё долго лежит без сна и думает о том, что почти не помнит мать. А о её смерти и вовсе ничего. Что, если маки — правда? "Может, позвонить деду? — крутится в голове. — Не говорить про кошмар, просто аккуратно расспросить. Но… ему всё равно будет больно вспоминать. Не стоит его тревожить, — решает Юра. — Это же просто сон". * * * Несколько ночей спустя сон повторяется. Юра вновь тонет в маках и уже не может стряхнуть их с рук. Чёртовы цветы липнут и липнут, забиваются за шиворот, лезут в уши и нос, в глаза. Юра пытается отмахнуться от них, но всё тщетно. В этот раз он не видит ни кровати, ни тела матери, только старый деревянный пол, голые стены и бесконечные цветы. Юра барахтается в них, задыхается, раздвигает руками влажное месиво скомканных лепестков. — Мама! — кричит он, чувствуя металлический привкус во рту. — Мама! Это не разум, нет. Скорее, инстинкт — как у напуганного ребёнка. Разумом Юра знает: мама уже никогда не придёт. И вздрагивает всем телом, ощущая рядом чужое присутствие. Пытается обернуться и… Просыпается. На этот раз без крика. И долго-долго смотрит в темноту, злясь. Чёртовы маки! Зачем они снятся ему уже второй раз подряд? Юра не знает. Дышит по счёту, пытаясь успокоиться, вслушивается в дыхание мирно спящего рядом Юри, обнимает его и наконец вновь засыпает. * * * В третий раз маки лежат ковром на истёртых от времени половицах, но хотя бы не грозят засыпать собой всё. Юра стоит на коленях, сложив руки, точно в молитве, и силится разглядеть хоть что-то в щелях рассохшейся дощатой стены. Но видит только яркий свет и ничего кроме. Солнечные полосы расчерчивают комнатёнку, заставляют ярко блестеть мокрые от крови лепестки. Краем глаза Юра замечает маленькое голубое пятнышко и одновременно понимает: он здесь не один. Чужое присутствие давит и парализует, Юра хочет обернуться и не может, только косится на голубое пятнышко, силясь разглядеть его так отчаянно, словно в этом крохотном мазке посреди красного — спасение. Он не слышит ни дыхания, ни шагов, но точно знает — она там, позади, пристально смотрит и ждёт чего-то. А у Юры всё плывёт перед глазами, голубой мазок то совсем растекается по красному, то сжимается в точку, лишь на долю мига обретая чёткость. И только когда звон будильника выдёргивает его из сна, Юра наконец понимает, что именно видел. Цветок незабудки. * * * Она идёт по полю, голубому от незабудок и кажущемуся отражением неба. Выгоревшее платье тускло сереет на фоне ярких цветов, жалко обтягивая костлявые плечи. Волосы, стянутые в тощую "крысиную" косичку, тоже сереют каким-то больным, будто запылённым оттенком русого. Незнакомка выглядит унылым мазком посреди синевы, но Юра откуда-то знает: она — та самая, что стояла у него за спиной в прошлых снах, и её надо бояться. Но разве Юрий Плисецкий, привыкший бороться и побеждать, будет прятаться от своего страха? И он решительно шагает вперед, догоняя незнакомку. Та идёт вроде неспешно, но Юра сперва ускоряет шаг, потом переходит на бег, а расстояние между ними всё не уменьшается. Какое-то время Юра упорно продолжает бежать, зло сверля взглядом худую спину в выцветшем платье. Но в конце концов останавливается, запыхавшись, упирается руками в колени и пытается отдышаться. Незнакомка же идёт дальше и, кажется, вот-вот исчезнет посреди незабудок. — Эй, подожди! — кричит Юра. — Да подожди ты, кому сказал! Она вмиг с непостижимой быстротой возникает рядом, растягивая губы в неприятной улыбке. — Раскомандовался! Ты вообще не должен был родиться на свет. — Ещё чего выдумаешь?! — злость накатывает волной. Будет тут всякая моль бледная шляться по его снам, как у себя дома, да еще такие претензии выкатывать… Но жутиком всё равно веет. Юра даже думает мельком, что если бы не эта злость — обоссался бы уже до полной усрачки. — Ты кто такая вообще?! — Аглая, — продолжает скалиться эта… эта… да чтоб её распидорасило! — У нас с Коленькой другие дети были бы, не твоя мать. И тебя бы не было. — А знаешь, как мой дед в таких случаях говорить любит? Если бы да кабы, да росли бы во рту бобы — и был бы не рот, а огород! Не сложилось у вас — я-то чем виноват?! Мне тогда ещё и в проекте не было. Так что вали из моих снов, пока ебало не начистил! — Не сможешь, — растянутые в улыбке губы Аглаи почти не двигаются, голос слышится будто ниоткуда и отовсюду. — А деду передай, незачем свечки ставить. Не любил — и пусть живет с этим, как хочет. С моими ведьмиными цветами. А мне и без его свечек в аду жарко. — Вот и катись в ад! Там тебе самое место! — Юра замахивается, чтобы ударить, но Аглаи уже нет рядом. Только незабудки вдруг стремительно начинают расти, виться, как плющ, путают ему руки и ноги, валят на землю… Юра вновь просыпается от собственного крика. И Юри вместе с ним. Но вопросов не задает — лишь молча обнимает, прижимая к себе. Потом шепчет: — Тихо, тихо… Это сон, просто сон. Я здесь, я с тобой… Всё хорошо. — Ой ли. — Что? — Да сны у меня какие-то… странные, — и Юра наконец рассказывает всё: и про цветы, и про кровь, и про Аглаю. Закончив, некоторое время молчит, греясь в объятиях, потом тянется за телефоном. — Сейчас загуглю кое-что… ведьмины цветы это И первая же строка поиска подтверждает его догадку: ведьмины цветы — старое название ханахаки. — Ну пиздец! Вот откуда я это знаю, спрашивается? — Что именно? — Раньше у нас ханахаки называли ведьмиными цветами. Но мне-то откуда знать, я родился в двухтысячном, а тут пишут, что новое название ещё в девяностых закрепилось. А эта баба из сна именно так и сказала: ведьмины цветы. — Может… — Юри мнётся некоторое время, но всё же говорит. — Может, тебе стоит позвонить деду? Я понимаю, ты наверняка не хочешь его тревожить, но если это просто сон, значит, он ни про какую Аглаю не знает и вряд ли будет беспокоиться. А если нет… Согласись, про свою маму, например, ты имеешь право знать. — Иметь-то имею, — Юра передёргивает плечами. — Только я без этого знания не помру, а она, если я узнаю, из гроба не встанет. Я больше хочу убедиться, что вижу просто сны и не более. А то и впрямь не по себе как-то… И в голову лезет, что у наших предков вроде тоже был какой-то праздник вроде Хеллоуина в древности. Ну, ворота в мир мёртвых приоткрываются, все дела… И вроде примерно в то же время. А Хеллоуин скоро. Кажется, я больше не стану его отмечать. Это раньше весело казалось, а вот как подумаешь, какая у этого праздничка история… — В мире много необъяснимого, — задумчиво говорит Юри. Он на удивление спокоен. — Чего далеко ходить за примером? Ученые до сих пор не могут объяснить суть ханахаки. Каким образом в лёгких человека могут прорастать цветы? И почему одни болеют ханахаки от несчастной любви, а другие — нет? Но существование этой болезни отрицать невозможно. — Это ты к чему? — Моя бабушка была жрицей в синтоистском храме… — Это как Рей из Сейлор Мун, что ли? — Вроде того, не перебивай. В общем, я от нее знаю несколько способов, как изгонять злых духов. Не уверен, что подействует, но хочу попробовать на Хеллоуин, может, ты перестанешь видеть эти сны. — Хуже уж точно не будет, — Юра замолкает, напряжённо думая о чём-то и наконец неуверенно произносит: — Деду я всё-таки позвоню, только не прямо сейчас. Спрошу про маму. * * * Вопреки своим словам он не торопится звонить. Не хочет беспокоить деда. И вдобавок… Юра не привык врать самому себе, но всё же не сразу признает: ему самую капельку страшно. Пока ничего не знаешь, легче думать, что это просто сны. А если не просто? Проходит день, другой… Вечером третьего дня Юра ловит себя на том, что боится засыпать. Не до трясучки, всего лишь придумывает себе кучу дел на вечер, чтобы подольше не ложиться. Затевает уборку, готовит, потом предлагает Юри вместе посмотреть фильм… ну и сексом заняться. Тот решительно идет помогать с готовкой и уборкой, отказывается от фильма и долго и нежно любит Юру, заставляя на время забыть о тревогах и страхах. Тот засыпает у Юри на плече, успокоенный, но во сне снова видит проклятые незабудки. Они огромные, неестественно голубые, они окружают со всех сторон, сдвигаются вплотную, обступают, душат… Юра чувствует на себе тяжёлый взгляд и знает, чей он, но сам не может разглядеть Аглаю за голубым и зеленым. — Покажись! — кричит он. — Сука! И заходится в кашле, чувствуя, как царапают горло прорастающие цветы. — Дура!.. — хрипит, с трудом выталкивая слова. — У меня ромашки… были… И падает на колени, раздирая ногтями горло, а гигантские незабудки смыкаются над его головой. — Юра! Юра! — родной и любимый голос прорывается сквозь кошмар. — Ну же, успокойся! — Юри прижимает к себе и так крепко держит за руки, что даже больно. — Всё, всё, проснулся. Пусти, — Юра мотает головой и дёргает руками, но, когда хватка пальцев на запястьях ослабевает, не торопится выбираться из объятий. Наоборот, сам обнимает в ответ. — Ты пытался расцарапать горло. Я испугался, что ты навредишь себе, — Юри гладит его по спине. — Пиздец. — Ложись, вставать ещё рано. — Я… — Юра кусает губы. — Я не могу. Не хочу снова видеть это. Почти год прошёл, как я ромашками не кашляю, но это ощущение во сне было просто пиздецки реальным. Будто всё снова. — Ложись, я сделаю так, что до утра ты проспишь совсем без снов, — обещает Юри. И Юра верит, хотя раньше считал всякую мистику выдумками. Но сейчас ему так спокойно оттого, что Юри кладёт ладонь на его лоб и чуть слышно шепчет что-то по-японски. Под конец целует и это последнее наверняка не обязательно, но для Юры — приятнее всего. — Закрывай глаза и ничего не бойся, — Юри ложится рядом, обнимая. — Я оставлю свет. * * * Едва дождавшись утра, Юра набирает номер. — Деда, я тут спросить хотел… — "Про маму", думает он, но вместо этого произносит: — Кто такая Аглая? И слышит, как там, в Москве, телефон брякает об пол, выпадая из дедовых рук. Тишина воцаряется будто намертво, секунды падают и падают в никуда. Тишина звенит потревоженной струной и затягивает, как омут. И рассыпается наконец, когда в трубке слышится хриплое: — Откуда ты знаешь?! — Она мне снится со своими грёбаными незабудками. Кажется, она хочет, чтобы я сдох, — мрачно говорит Юра. И слышит, как дед глухо рыдает в трубку. — Юрочка… маленький… Ты же не мог знать… Не мог… — Дед! — Юра уже жалеет, что позвонил. — Да всё нормально будет, ханахаки по второму разу не болеют же. — Но откуда… как… Самому бы знать! Но деда успокоить надо. Вот только в голову ничего не лезет, и Юра беспомощно молчит почти минуту, пока не цепляется за внезапную мысль, как утопающий за соломинку. — Деда! А вы с бабушкой точно никогда при мне эту историю не обсуждали, когда я мелкий был? Взрослые часто думают, что дети слишком маленькие и ничего не понимают. — Нет вроде. Хотя… Не помню, Юр. Мало ли… — кажется, дед тоже с радостью цепляется за эту мысль, пытаясь успокоить себя. — Так расскажешь? Или хрен с ней? — Ну что за выражения, Юра! — возмущается дед. — Ладно, слушай… И долго говорит про свою юность, про Аглаю с её несчастной любовью и незабудками, про то, как всю жизнь помнит, что она умерла, потому что он её не любил. — Ну ты же не виноват! — восклицает Юра. — Сердцу не прикажешь. И ты не желал ей смерти. Знаешь, я ведь, когда думал, что у Юри с Витькой шашни, даже не пытался за ним бегать. И говорить не хотел. И даже в мыслях не держал его обвинять. Хотя обидно было помирать молодым… Хорошо, что Юри тогда ко мне не вовремя припёрся и сам всё узнал. А Аглая — дура. И я даже рад, что ты её не любил, если честно. — Юра! Нехорошо так говорить про покойную. — Зато честно. Ладно, не беспокойся ни о чём, а я на треньку побегу. Юри меня любит, а ханахаки по второму разу не болеют. И только сбросив вызов, Юра понимает, что так и не спросил про маму. * * * Колеса автомобиля удивительно легко шуршат по снежной целине и даже не проваливаются, хотя должны бы. Юра смотрит в окно на белые-белые поля и запорошенные деревья, на тёмные мазки покосившихся домиков далеко впереди. Там, в заброшенной деревеньке, его ждут, и Юра не может не явиться на эту встречу. "Последнюю, — вдруг думает он с каким-то удивительным спокойствием. — Хватит уже". — Может, назад поедем, Юрочка? — видно, что дед готов в любую секунду вдавить тормоз в пол, но когда Юра качает головой, он не спорит. — Нет уж. Иначе эта дрянь не отвяжется. Я намерен разделаться с ней. Юра откуда-то знает: Аглая там, в одном из этих ветхих домиков. Том самом, где когда-то умерла. — Ты будешь не один, — обещает Юри и берёт его за руку. — Я с тобой и я люблю тебя. В этом Юра ни секунды не сомневается. Как иначе, если Юри шепчет каждую ночь — и он спит без снов. И сейчас спал бы, но сегодня особенное время. Хеллоуин. Признаться, Юра не уверен, что это вправду сон. Дед предлагал съездить в его родную деревню. И этот снег вокруг, по-зимнему глубокий и хрусткий… Откуда бы ему взяться, если накануне Хэллоуина Питер тонул в серой мороси осеннего дождя? Но снег — вот белеет, словно всю землю укрывает от края до края… На краю деревни автомобиль внезапно вязнет по пузо. Юра несильно стукается лбом о переднее сидение и, ругаясь сквозь зубы, отстёгивает ремень безопасности. — Похоже, дальше пешком. Деда, ты здесь подожди, мы с Юри вернёмся — и все вместе тачку вытащим. Он говорит с уверенностью, которой на самом деле не ощущает. Они в самом деле вернутся или навсегда сгинут в этой покинутой всеми глуши? Но поворачивать назад глупо, тем более, Юра откуда-то знает, в который из домов надо идти. И потому он всего лишь спрашивает: — А тебе точно со мной нужно? Вдруг она смоется, а потом опять меня доставать будет. — Не смоется. Она же не знает, что меня надо бояться, — Юри кротко улыбается. Привычным движением поправляет очки и неспешно шагает рядом с Юрой, спрятав руки в карманах. С этой улыбкой и ямочками на щеках он кажется совершенно безобидным, но Юра отчего-то не сомневается в сказанном. И с тайным облегчением идёт к дому, где средь бела дня горит единственное на всю деревню окно. Под холодным голубоватым светом снег у стены похож на стеклянное крошево. Дверь натужно скрипит, и её даже не удаётся открыть до конца — ровно настолько, чтобы по одному протиснуться внутрь. Пол тоже скрипит и слегка прогибается, не провалился бы вовсе. В прихожей — или как она там зовётся в деревенском доме — темно, хоть глаз выколи. Юра ощупью ищет вторую дверь. Находит, дёргает на себя — и щурится, на мгновение ослепнув от ярко-голубого. Моргает, трёт глаза и наконец видит Аглаю. Сегодня она выглядит откровенно паршиво: вместо платья лохмотья, под ними полусгнившая, местами вовсе отвалившаяся плоть. Даже волосы больше не собраны в косичку и свисают сивыми космами с облезшего черепа. — Я ждала тебя, Юра, — тихо говорит она, поднимая голову от вышивки с незабудками, и тот понимает, что где-то здесь надо пугаться до усрачки, но почему-то совсем не боится. — Так ждала, что аж сгнила? — хмыкает. — Кстати, а как ты разговариваешь вообще? У тебя же связки того… хана им, в общем, аж позвонки видно, — задавать дурацкие вопросы куда проще, чем думать, как же одолеть эту тварь, если она сейчас схватит его и потащит прямиком в ад или куда там ещё. — Почему ты не боишься?! — злится Аглая. — Ты должен! — Это ты должна, — тихо говорит Юри, наконец переступая порог. Складывает пальцы — ну точь-в-точь Рей из "Сейлор Мун"! — что-то шепчет… и комнату расчерчивает надвое огненная стена. Аглая не верит, что эта преграда способна остановить её, шагает вперёд — и тут же отскакивает назад, с воем обдирая с себя загоревшиеся лохмотья. В сердцах швыряет на пол незаконченную вышивку, и между половицами начинают стремительно расти незабудки. Но на той половине комнаты, где стоят Юра и Юри, они вспыхивают и рассыпаются пеплом. По виску Юри ползёт капля пота, лицо даже в рыжих отблесках пламени кажется бледным. Но он упрямо продолжает что-то шептать — и огненная стена смыкается в круг, запирая Аглаю. Та беснуется, воет, но не может преодолеть пышущую жаром преграду. Которая вдобавок начинает сжиматься, пусть медленно, едва ли не по миллиметру, но всё же. А Юра растерян. Он чувствует, что должен помочь Юри, но не знает как, и потому всего лишь глупо мнётся рядом, пока тот шепчет и шепчет что-то на японском. Но вот сложенные пальцы начинают мелко подрагивать, а огненное кольцо замирает, больше не сжимаясь. И даже чуть-чуть раздвигается вширь. Аглая чувствует это и торжествующе хохочет, обещая: — Всё равно заберу! Ты не должен был родиться. "Чёрта с два!" — зло думает Юра и наконец сдвигается с места. Словно что-то толкает его сделать один-единственный шаг и обнять Юри крепко-крепко, прижимая ладони к груди и утыкаясь подбородком в плечо. Голова внезапно начинает кружиться и пальцы холодеют, как обмороженные, но это совсем не страшно, потому что огненное кольцо снова начинает сжиматься. И в этот раз даже быстрее. Аглая воет почти на ультразвуке, но больше не может отмахнуться от рыжих языков, лижущих ей руки, ноги и лицо. Она горит, и с каждой секундой Юра чувствует, как отодвигается прочь что-то тёмное, гнусное, страшное. Тем дальше, чем быстрее Аглая превращается в пепел. Пока наконец не исчезает совсем и дом тоже не начинает гореть, рассыпаясь по угольку, но ни единой пылинкой не задевая их с Юри. Оба падают на колени, силясь отдышаться, а Юра по-прежнему обнимает Юри, будучи не в силах расцепить руки. Пальцы совсем заледенели, но по сравнению с чувством огромного облегчения это ничто. Отогреются. Когда оба наконец находят в себе силы подняться, старого дома больше нет. Вокруг только нетронутый снег, а над головами — чистое небо. Голубое, но вовсе не зловещее, как ведьмины незабудки Аглаи. Тёплое, с нежным румянцем заката по левую руку. — Пойдём обратно? — Ага. Там дедушка ждёт, — кивает Юра… …и открывает глаза. Всё-таки сон. Рядом Юри лежит с открытыми глазами, смотрит внимательно и наконец спрашивает: — Что тебе снилось? — Боевичок с элементами хоррора, — хмыкает Юра и рассказывает в подробностях, заканчивая: — Я теперь не могу, упорно вижу тебя в образе Рей из "Сейлор Мун". И даже думаю, что тебе пошла бы красная мини-юбка. — Извращенец! — тихо смеётся Юри. — Вот за что я тебя так люблю? — За то, что извращенец? — хитро улыбается Юра. — Не исключено. — А тебе что-то снилось? — Да. Снежное поле, усыпанное окровавленными незабудками. И я читал молитвы, пока они все не исчезли. Был момент, когда мне показалось, что я не справлюсь, а потом вдруг стало так тепло… Как всегда, когда ты меня обнимаешь. И вскоре от незабудок следа не осталось. — Тебе тоже кажется, что теперь уже совсем всё и больше никакие призраки прошлого нас не потревожат? — Да. И вот ещё что… — М? — Насчет юбки Рей или даже полного костюма. Я не против.