Карамельки имени Луки Модрича

А воздух его парфюма, пота и табака Да старой заварки - стал нестерпимо вкусным. Вдохнуть бы побольше, стать бы турбонаддувным. Ты просишь: - Можно я поживу у него пока? Надеясь: - Можно я поживу с ним? Глотая: - Можно я поживу в нем?..

Серхио валится на прохладную, белую, как сливочное мороженое, простынь и шипит сквозь зубы от короткого сладостного удовольствия. Нет ничего приятнее, чем вернуться в номер после матча - после победы! - и упасть на широкую гостиничную кровать, не раздеваясь, даже кроссовки не сняв. Просто рухнуть на нее - спина горячая, футболка нагрета солнцем, щеки горят, а постельное белье холодное и накрахмаленное. Хочется лежать так всегда, закрыв глаза и вдыхая вечерний воздух, прислушиваясь к мерному гулу машин - окно приоткрыто, ветер лениво перебирает тонкие занавески, а лучи вечернего, красно-оранжевого, грейпфрутового солнца окрашивают комнату и последним, прощальным теплом ласкают щеки, нос и губы Серхио. Он лежит пять минут и целую вечность, дышит размеренно, удовлетворенно прислушиваясь к тому, как устало гудит все тело после девяноста минут бесконечного забега. Звукоизоляция в отеле - хуже некуда, и Серхио слышит осторожные, легкие шаги за стенкой, а остальное додумывает сам: шелест стягиваемой футболки, насмешливое позвякивание ремня, шум воды… Им опять дали соседние номера, и Рамос готов поклясться на Библии, что Зизу что-то знает. Но какая, в конце концов, разница, кто и о чем догадывается, если жизнь прекрасна и удивительна. После финального свистка сердце заходится в победном марше, и Серхио не видит даже, но спиной, кожей, всем своим естеством чувствует, как несется к нему команда. И Лука, как обычно, успевает первым, всем телом врезается в Серхио, и даже эта короткая заминка - вдохнуть и не выдохнуть, обнять, притянуть к себе, зарыться пальцами в мокрые от пота мягкие волосы - наполняет Рамоса каким-то нечеловеческим, животным счастьем, и это счастье переполняет его, и кажется, что он сейчас взлетит, словно воздушный шарик. Вверх, вверх, к сияющим ультрамарином небесам над Испанией. Потом подлетают остальные, все наваливаются друг на друга, кто-то радостно орет Серхио прямо в ухо, они превращаются в какое-то безумное многоголовое, многорукое чудовище, чей-то локоть попадает Рамосу по ребрам, но это все неважно. Неважно, потому что он обнимает Луку одной рукой, будто защищая его ото всех остальных, и утыкается носом в его висок, в разгоряченную кожу, в мокрые волосы. Во все свои чувства разом утыкается носом Серхио Рамос. Он лежит на кровати, не открывая глаз, чутко прислушивается и ждет. Он точно знает - не может не знать - что пройдет еще несколько секунд, а потом в соседнем номере прекратится шум воды, тонкая футболка ласково прильнет к мокрому телу, капли воды будут падать на светлые плечи, короткими влажными дорожками расчерчивая карту неизведанных миров на поджаром животе, на полу останутся следы шагов, а потом тихо, незаметно, стеснительно скрипнет дверь. И дверь скрипит. Серхио Рамос открывает глаза. Лука стоит посреди комнаты, в трусах и футболке, с махровым полотенцем на шее, и смотрит на него в упор. - Ты бы хоть кроссовки снял, - замечает он, - что, даже в душ не пошел? - Сил не было, - выдыхает Серхио и резко садится на кровати, - теперь уже есть. Иди сюда? Он хочет, чтобы это звучало властно, а звучит почти жалобно. Так дети выпрашивают у родителей время доиграть перед сном: ну мамочка, ну еще пять минут. Лука делает шаг вперед, и Серхио любуется им, не отрывая взгляда. Он двигается так же легко, как в игре, и чувствуется, что матч для него еще не совсем закончился, потому что движения четкие, танцующие, собранные, будто в дриблинге. Наблюдать за ним приятно до сладостного нытья в животе. Так же приятно, как наблюдать за его игрой на поле. Но сейчас они не на поле - и Серхио может сделать больше, гораздо больше… - Иди сюда, - повторяет он. - Иду, - соглашается Лука, но в его согласии нет ни нотки покорности. В нем вообще нет покорности - он наглый, гордый и сильный настолько, что Рамосу иногда даже страшно, как много в нем внутренней силы, внутренней стойкости, титановой несгибаемости, алмазной твердости. Лука хватается за футболку на спине и стягивает ее с себя - одним сплошным движением. Серхио замирает, на миг переставая дышать. Смешно - столько раз видел эту картину, а привыкнуть невозможно. Каждый раз после тренировки. Каждый раз после матча. Каждый раз - в тишине гостиничного номера. И только в такие минуты Лука делает это для Серхио. Рамос пристально разглядывает его жилистую фигуру, разлет плеч - как разлет крыла, светлую, почти слепяще белую кожу, россыпь родинок на ребрах, дорожку русых волос, уходящую под резинку трусов, и очертания члена под трикотажной тканью. Ему становится жарко. В джинсах сразу отвратительно тесно, и их плотная ткань кажется неуместной, неудобной и неправильной. Лука подходит вплотную, смотрит на Серхио сверху вниз, серьезно и ласково, и Серхио обнимает его за бедра, утыкается лицом в живот и хрипло выдыхает. Это происходит всегда. Лука приходит к нему в номер, дверь скрипит, кожа его пахнет чистотой, сладостью, жаром прошедшей игры, терпким ароматом нарастающего возбуждения - и Серхио не способен перед ним устоять. Он стягивает вниз трусы, осторожно проводит языком по розовой, как клубничная карамель, головке, мягко обхватывает ее губами, а потом резко берет в рот, торопливо расслабляя горло, чтобы не давиться. Лука рвано выдыхает и кладет руку Рамосу на плечо, а второй рассеянно проводит по его волосам, оглаживая затылок. Серхио всегда думал, что это очень унизительно - делать кому-то минет. А оказалось, что это как-то… Правильно, что ли. Это правильно, когда он придерживает Луку за бедра и скользит по ним ладонями. Это правильно, когда он каким-то чудом умудряется взять до основания, прижимаясь носом к паху, и Модрич гортанно стонет, толкаясь ему в рот. Член стоит так, что болезненно трется о джинсы, и Серхио отвлекается, фокусируется на этом ощущении, а потом поднимает взгляд и умоляюще смотрит на Модрича. Лука умница. Лука прекрасно все понимает. - Ну блядь, - говорит он, но отстраняется, и смотреть на него такого, обнаженного, с трусами, болтающимися у щиколоток, и торчащим членом просто невыносимо. Серхио торопливо избавляется от джинсов, смешно дрыгая ногами, стягивает с себя футболку, снимает трусы - к черту одежду, к черту все, сейчас ничего не должно быть между ним и Лукой. Потом все-таки приходится встать - пол обжигающе холодит ступни - потому что презервативы и смазку он, конечно, оставил в рюкзаке, и найти их получается не сразу. Серхио шипит, как раздраженный кот, копается в темном нутре этого сумчатого монстра. Когда он возвращается, Лука уже сидит на кровати, смотрит на него своими серьезными, круглыми, совиными глазами, встрепанный, раскрасневшийся и такой нечеловечески притягательный, что Рамосу хочется вжать его в кровать и хорошенько трахнуть. Но Модрич ведет, мяч, как всегда, у Модрича, и Серхио может только бежать как можно ближе к нему, открываясь, в надежде на следующую подачу. - Давай сюда, - просит Лука, протягивая руку за смазкой. Выдавливает гель на пальцы, устраивается поудобнее, шире раздвигая ноги, и Серхио готов кончить от одной мысли, что это все - для него. Лука самостоятельный настолько, что его невозможно подчинить, и каждый их секс - словно молчаливое противостояние. Но где-то в глубине души Рамос знает, что в любой момент готов сдаться - просто глядя на то, как Лука растягивает себя двумя, а потом тремя пальцами, беспардонно раздвигая ноги, тяжело дыша, морщась, хмурясь и вздрагивая. И в какой-то момент, когда сил смотреть на это уже не остается, Серхио опускается рядом, подминая Луку под себя, прижимается к нему всем телом, придерживает его бедра, лихорадочно оглаживая их ладонями, трогает его везде, где может дотянуться. Модрич такой красивый в эти моменты - открытый, ожидающий, в надежде подающийся в ответ на каждое движение. Серхио накрывает его губы своими и целует долгим, жадным, тягучим, как мед, и таким же сладким поцелуем. Он жмурится, когда его член трется о член Луки, и стонет, потому что держать себя в руках просто невозможно. - Сейчас… секунду… - выдыхает он, отстраняясь, чтобы нащупать рядом хрустящую упаковку презерватива. Раскатывает тонкий латекс по члену, а потом аккуратно, придерживая его ладонью, приставляет головку и мягко толкается внутрь. Лука вдыхает сквозь сжатые зубы, и Серхио чувствует, какой он охренительно тесный и горячий там, и от одного этого ощущения можно кончить. - Тебе точно не больно? - уточняет он на всякий случай, но Лука смотрит на него раздраженно и яростно, а потом обнимает за плечи и тянет на себя, жадно толкаясь вперед. Больше Рамос сдерживаться не может. Он наваливается на Модрича всем телом и толкается глубже, жестче, быстрее, с каждой секундой наращивая темп. Ему кажется, что он ощущает Луку каждой клеточкой своего тела. Руками, губами, носом, напряженным животом, горячим членом, каждым миллиметром разгоряченной кожи он чувствует Луку. Чувствует, как тот напрягается под ним, как поджимаются от сладостного удовольствия пальцы на ногах, как Лука тяжело, часто и жадно дышит, как сглатывает, и как дергается кадык от этого короткого движения, как трется о смявшуюся простынь его спина. Это лучшее, что может быть - быть с ним, быть рядом с ним, быть в нем, вдыхать запах его тела, запах его горячей кожи. Серхио поднимает голову, глядя на Модрича, и проваливается в растерянный, расфокусированный взгляд его серых глаз, затопленных возбуждением. И одного этого короткого взгляда достаточно - обжигающая пружина, скрутившаяся внизу его живота, резко разжимается. Он кончает со стоном, утробным рычанием, утыкаясь мокрым от пота лбом в плечо Луки. Потом кладет руку на его член и несколькими быстрыми, резкими движениями доводит Модрича, с восторгом вслушиваясь в его сбившееся дыхание, смешанное со стонами. Когда тот кончает тоже, Серхио осторожно, медленно отстраняется и ложится на кровать рядом, и Лука обнимает его за плечи, прижимая ближе к себе. Он горячий и непристойно уставший, и Серхио чувствует какую-то нелепую гордость за то, что это он, именно он доводит Модрича до такого состояния. Но вот парадокс. Несмотря на то, что это он всегда оказывается сверху, всегда выигрывает, всегда берет… Вопрос, кто же и кому принадлежит - все еще остается открытым.