Лишь для него

Его зовут Юра. У него яркие зелёные глаза, светлая копна волос, чёлка, что вечно лезет в глаза. Он упрямый и несносный. Даром что хрупкий с виду — спорит и возмущается громко, набрав воздуха в лёгкие, и ворчит, кричит, руками машет. Его зовут Юра, и Отабек каким-то образом находит к нему ключик. Увозит от мелких дотошных фанаток, чем тут же завоёвывает его доверие, пусть он и огрызается из принципа. Ершистый мальчишка, которому хочется кому-нибудь всё же поверить. Все свои соображения на его счёт Отабек, конечно же, держит при себе. Но отрицать глупо — Юра понемногу ему открывается, как бы ни строил из себя неприступного ледяного тигра. Они общаются всё чаще и чаще, и ему становится мало. Мало их коротких встреч между соревнованиями, мало звонков по вечерам, мало идиотских комментариев в инстаграме под совместными фотками, мало его ворчания на Витю и Юри. Ему становится Плисецкого до чёртиков мало. Его зовут Юра, и Отабек в него — по уши.

***

— Мы будем друзьями, кажется, так ты мне говорил в Барселоне. У Юры взгляд плутоватый. Отабек ненавидит, когда он так смотрит. Всего мгновение — и его уже не разгадать: что-то надумал себе, сделал выводы и ждёт, выжидает, зараза, пока он уловит суть между строк. — Говорил. Мы же друзья? Плисецкий смотрит на него, усмехаясь. Поправляет карандаш в волосах, что служит вместо резинки. Накрывает его руку своей. Отабек вздрагивает, сам не догоняя, что происходит. — Конечно. Он не то чтобы разбирается в людях, но Юру успел немного узнать. И сейчас он стопроцентно врёт. Горечь оседает в глотке. Что не так?

***

Он никогда не думал, что ему так сложно будет врать. Врать семье о «лучшем друге», врать Вите и Юри (впрочем, тут он не уверен, что у него выходило хоть немного убедительно), врать себе. Но что куда труднее — вешать лапшу на уши Плисецкому, который наверняка замечает его странное поведение, то, как он избегает прикосновений и хрипло-сбито уверяет в том, что всё в порядке. Нихрена не в порядке. Юра взрослеет и перестаёт с детским упрямством задавать вопросы. Он наблюдает. Смотрит, сканирует, анализирует, делает выводы. Отабек уже не представляет, чего от него ожидать, но такой Юрка нравится ему ещё больше. Кажется, болезнь запущена и уже не излечима. У них что-то вроде холодного перемирия, потому что с виду всё в норме, но Отабек так и ждёт, когда же рванёт, и все его отмазки и отговорки взлетят на воздух, а ему не нужно будет притворяться. Плисецкий с радостью объявляет, что улетает в Италию на сборы. Удивительно спокойно сообщает о том, что это затянется на месяцок-другой, а, может, и того больше. Отабек улыбается. Он рад, пусть ему и хочется взвыть. Он давным-давно ушёл из спорта, забыл дорогу домой, перебрался в Россию, устроился диджеем в один из модных ночных клубов. Отабек себя привязал к Юре крепко-крепко, привык, что они постоянно вместе. Не хочет привыкать быть без него. Без него совсем ничего не хочет. — Ты расстроен, Бек. Не вопрос — утверждение. Спорить было бы глупо. — Мы будем друзьями? Из него выходят какие-то булькающие звуки, и он не в состоянии взять себя в руки. Не то. Всё не то. Юра — бриллиант мужского одиночного фигурного катания. Он популярен, уже не просто подаёт надежды — подтверждает статус чемпиона снова и снова, назло всем. Лишь потому, что он действительно лучший. Юра горит ярко-ярко, и страх, что однажды их общение закончится, сжирает его до костей. Скажи, боже, просто скажи, что я тебе всё ещё нужен. Прошу. Скажи, что ничего не кончено. — Ну конечно. — В глазах воина, в которых Отабек утонул, кажется, целую вечность назад, пляшут черти. — Сразу после того, как ты перестанешь меня хотеть. Он будто шандарахнулся об лёд, неудачно приземлившись после прыжка. Он контужен, оглушён. Не понимает. Ничерта не понимает. Ему бы сказать что-то, не стоять истуканом. Ему бы разорвать наэлектризованную тишину, и плевать, что долбанёт. Но ему не дают выбора. Любимое «Юра» срывается с губ, когда Плисецкий целует его. Кто же знал, что задушенное «Бек» прозвучит не менее восхитительно?