Лишь для него

— Я пойду. Отабек сжимает руки в кулаках, изо всех сил заставляя себя не прикасаться к нему. Юра смотрит болезненно, с каким-то надломом, и он вдруг понимает: это конец. Солдат сдался. И огонёк погас. Вот только… его глаза по-прежнему ведут за собой. (Всегда). — Конечно, Юр. Плисецкий кутается в огромный вязаный шарф и делает шаг от него. Прочь. И ещё. Получается. Отабек стоит неподвижно, будто не верит. Отрицает, ведь принять это — значит вырвать из груди сердце и потоптаться по нему, а оно и так висит на сосудах-ниточках полумёртвое. На кожаную перчатку грациозно присаживается снежинка. Ему впервые в жизни хочется разреветься.

***

Он берёт перерыв — объяснить тренеру, что он уже давно поставил точку, не решается. Потому что его не поймут. Не поймут, что ему просто стало не нужно. До безумия пусто, и будто лишили вмиг всех сил. Первой звонит Мила. Громко и вполне доступно, не стесняясь в выражениях, объясняет ему, какой же он идиот. Они оба. Это всё привычно. Что пугает, так это её тихое: — Плисецкий действительно ушёл? Отабек отвечает: — Да. И швыряет телефон в стену.

***

Глотать отчаяние огромными дозами утомительно. Серые дни сливаются в один, и от собственного безразличия Отабеку становится страшно. После Бабичевой наступает черёд Юри. Он не ходит вокруг да около, но и не напрягает поучениями. Справляется о его здоровье, передаёт привет от Виктора и спрашивает с присущей ему деликатностью: — Почему ты до сих пор не съехал? Вполне разумная мысль. Не дуреть в четырёх стенах, а сбежать из их общей съёмной квартиры, где абсолютно всё напоминает о нём: криво висящие полотенца на кухне, стопка свитеров всех цветов радуги в шкафу, огромная чашка с тигром у компьютера и ярко-синие шторы, из-за которых они едва не подрались в магазине. Довольно здравое решение. Он не слышал Юрин голос уже пятьдесят три дня. Он не может лишить себя ещё и этого. — Я не могу. Юри мастерски меняет тему и болтает что-то о закидонах Никифорова и родне в Японии. Отабека это успокаивает. Всего на пару минут. Он отключается и зарывается носом в подушку. Его подушку. Кажется, он начинает сходить с ума. Потому что первый признак — не признавать, что болен, что есть проблема. Отабек не хочет выздоравливать.

***

— Бек, это смешно! Мне нужно было помочь Вите, он же как дитё малое. Отабек смотрит в окно и молчит, складируя на задворках души прорву невысказанных слов. — Скажи хоть что-нибудь! — Юра взбешён. Юра горит, распыляется, и Отабек себя презирает. За то, что дрянь, налипшая на сердце, сильнее него. Они знали с самого начала: это не будет легко. У каждого характер не сахар, да и приручить Юру не так уж и просто. Он сопротивлялся до последнего, а Отабек душил в себе ревность к Виктору и убеждал, что всё прошло, переболело. Что Юра теперь с ним, и не стоит изводить себя понапрасну. Отабек ненавидел это. Тварей, что драли грудную клетку, не щадили, отрывали от него кусок раз за разом, и он не мог с этим ничего поделать. Никак не мог переступить через себя и прекратить загоняться. Отабек оборачивается. Юра нахохлился, точно воробушек, разве что не пёрышки — волосы, и взгляд загнано-дикий. — Я люблю тебя… — тихо-тихо, надрывно. Почему-то этого уже недостаточно. За окном гремит так, что рамы дрожат. Молния вспарывает линию горизонта. Или это их сердца, что последний раз в унисон?

***

Виктор заваливается в квартиру, как к себе домой. Брезгливо осматривает обстановку. Отабек усмехается. Если быть внимательным, можно сообразить, что в идеальном порядке отчётливо виднеется безысходность. Отчаяние. Безнадёга. Отабек по привычке вливает в себя этот ядрёный коктейль. Наверное, если он соскочит, это его добьёт. — Ты решил заживо себя похоронить? — Виктор садится на стул, расправляет полы пальто — несмотря на включённое отопление, чертовски холодно. Скрещивает пальцы и продолжает невозмутимо: — Очнись, вы расстались. Перед глазами — их маленькая жизнь. Счастье, что не смогли сберечь. Похерили, испортили, упустили. …он смеялся, забираясь ледяными пальцами под футболку, и тёрся носом о шею, будто и правда из семейства кошачьих… …млел, когда Отабек касался губами его пупка, спускался ниже и выбивал стоны один за другим… …переключал каналы, бормоча что-то о том, что у него дерьмовый вкус, и лучше смотреть то, что выберет он сам… …матерился, срывая голос, подаваясь навстречу, подстраиваясь под ритм, впивался ногтями в плечо и дышал шумно и горячо… Отабек пробует слово на вкус. Произносит мысленно снова и снова. Расстались. И никак не желает мириться. Новая стадия? Осложнение? Пожалуй. — Или правда для вас слишком болезненна? Всё закончилось, — равнодушно произносит он. — Всё кончено, Алтын, и вы облажались. Но такое случается каждый день. Отабек находит в себе силы и произносит твёрдо: — Пошёл вон. Ему не приходится повторять.

***

Он прикусывает губу и убеждает себя, что не имеет права спасовать. Через пять неимоверно долгих гудков раздаётся сконфуженное: — Алло. Бек? Бек, ответь что-нибудь. Отабек пытается взять себя в руки, но звук, вырвавшийся из горла, полон боли. Наверное, так воет зверь перед смертью, постепенно сдаваясь, принимая неизбежное. — Скучаю... так сильно... Юр... Из трубки слышится шипение, как от помех. Чуть позже доходит: он плачет. — Солдат? Юрка, — сглатывает, — прекрати. — Это всё аллергия, — ворчит. Аллергия, верно. Они молчат в трубку. Дышат по очереди, и это так странно. Юра первым прерывает звонок. Отабек открывает окно настежь — какая разница, если уже несколько месяцев никак не согреться?

***

Его будит звонок в дверь. Наверное, Мила решила активизироваться и промыть мозги в очередной раз. Или Виктор отправил к нему Юри — с него станется. Отабек приглаживает растрёпанные волосы. Голова безбожно трещит, а гость всё продолжает трезвонить, действуя на нервы. — Ты как… Слова всё никак не складываются, не собираются. Проклятье. Юра отшвыривает сумку и сгребает его в объятья. — Я здесь, с тобой. Потому что без тебя не хочу… Отабек делает вдох. Полноценный. Не вразнобой. Вместе с ним. Когда Юра прижимается к его рту холодными губами, — опять не оделся нормально и замёрз, чудо — почти зачахнувшая надежда подаёт признаки жизни. — Вернулся... Ты вернулся ко мне.