Узы

      — Добрый день, Рихи, — Потоцкий открывает дверь его квартиры своими ключами и наспех целует в щёку выбежавшего ему навстречу Милинского. — Рихи, ты опять?       — Что опять? — Рихард устало смотрит на него, и Велислав понимает, что его подопечный не спит который день. — Мне снятся кошмары, я не могу заснуть! — капризно выкрикивает он. — Это тебе Левандовский даёт зелья и таблетки, это ты у нас всеми любимый гетман и благодетель, а я просто безумный предатель! — его начинает трясти, и он оседает на неприятно холодный ламинат, запутываясь бледными пальцами во вьющихся чёрных волосах. — Ненавижу…       — О, Рихи, — вежливо-спокойное лицо Велислава тут же сменяется на расстроенное, он садится рядом с ним и осторожно прижимает к себе. — Рихи, ну что ты? Ты мог бы попросить меня остаться. Мы бы были вместе, мой хороший, ну что же так?       — Ненавижу… — без особого энтузиазма, почти безразлично шепчет Рихард. — Вас всех и тебя тоже. Но тебя только иногда, от большой зависти. Мне очень стыдно, если честно. Ты ведь заботишься обо мне, не даёшь покончить с жизнью, пытаешься утешить, побыть рядом. Зачем всё это? Я ведь такой слабый и жалкий, такой ненужный, такой… неправильный с вашей точки зрения. Зачем ты это делаешь?       — Я… — слова замирают на языке, Потоцкий думает, прежде чем сказать это, но всё же решается:       — Я люблю тебя.       — Как кого? — с лёгкостью, сам того не понимая, ломает весь момент Милинский. — Сына? Воспитанника?       — Мужчину, — Велислав с каким-то невообразимым удовольствием тянется к его губам, неловко целует, за волосы притягивая к себе.       — Велислав… — Рихард шумно выдыхает и тянется к нему всем телом, ласкается, довольно мурчит, когда руки Потоцкого пробираются под свитер и просто гладят его. — Ну хороший, — он обнимает его за плечи и ложится на пол, целиком прячась под его тело. — Не пускай меня, хорошо? Никогда не пускай, Велислав, мне так одиноко. Только тебе есть дело до меня. Пожалуйста. Я никогда не чувствовал тепла, только издёвки, не знал ласки, только побои и насилие, прошу тебя, не уходи, — он льнёт к нему и затихает.       — Не уйду, — Потоцкий поднимается и тянет его за собой. — Не будем лежать на полу… — он прикусывает язык, останавливая конец фразы. Вампиры не простужаются, особенно Милинский. После той страшной ночи, когда он ещё десятилетним ребёнком чуть не умер на руках своего благодетеля, он больше не простужался — Потоцкий тогда дал ему напиться собственной крови.       — Не будем, — просто соглашается Милинский, тут же выпуская его и вновь возвращаясь в привычное состояние безразличия. — Свари мне кофе, — капризно тянет он, вдруг обхватывая его со спины. — Свари, свари, свари, — клянчит, как ребёнок. — Хочу кофе, ты его очень вкусно делаешь. На прошлой неделе Стась приглашал меня к себе, я не пил его кофе, я пил чай, я люблю только тот, что варишь ты. Свари! — от былого расстройства не остаётся и следа, Милинский не думает ни о нём, ни о признании, ни о своих чувствах, лишь цепляется за его руку.       Велислав улыбается. После войны приступы участились, Рихард стал сходить с ума, мучиться своими страхами, стал необычайно раним и искренне нуждался в любви — вот что кроется за его капризами. И он, гетман Потоцкий, готов её дать. В смятённом сознании вспыхивает образ Фелисии, она впервые за долгое время счастливо улыбается, кивает. Она одобряет его выбор, одобряет то, что он оставил скорбь за порогом этой уютной квартиры и искренне хочет заботиться. И ему от этого легче.       — Любимый, — Рихард счастливо смеётся и тычется носом ему в плечо, глядя в турку. — Ты готовишь лучший в мире кофе, Славек, честно-честно.       — Ты очень милый и непосредственный, но от этого быстрее не сварится, — Потоцкий мягко сжимает его руку. — Я люблю тебя, — неуверенно повторяет он. — Рихи?       — И я тебя, — коротко отвечает Милинский. — А как же мне мне тебя не любить?