Узы

      — Если ты будешь копить здесь всю эту пыль, лучше не станет, — Станислав многозначительно проводит по полке указательным пальцем и показывает насупившемуся Рихарду толстый серый слой. Он уже который день приходит в эту квартиру, смотрит, как её обитатель безразлично сжимает в руках какую-то бесполезную книгу и дрожит, чувствует его боль и ничем не может помочь, потому что его упорно игнорируют.       — Все вы только приходите и говорите, что тут пыльно, и больше не делаете ничего. Штраус мне об этом сообщил, Потоцкий напомнил, а ты, Стась, добил! — вдруг зло отвечает Милинский впервые за долгое время и скалится. — Нравится издеваться? Нравится указывать на то, как жалок я стал? Нравится унижать и насмехаться, облекая это всё в лживую оболочку поддержки и попытки вернуть себя к жизни? Реабилитация нациста поневоле, так Максимилиан это назвал? Я вам не подопытный кролик! — он говорит быстро, будто выплёвывая слова, и голос у него горчит.       — Рихи, да ты дурак, — на удивление философски отвечает Мнишек, пропуская оскорбления мимо ушей, ведь для начала и это неплохо. — Знаешь, эти недоделанные святоши пусть делают, что хотят, а я сюда пришёл совсем не за этим, — он садится на пол рядом с Рихардом и берёт его за руку, заглядывает в лицо. — Рихи? — он удивлённо смотрит на то, как Милинский болезненно и мучительно улыбается ему, а по его бледному лицу текут слёзы. Он вдруг резко вцепляется в ошарашенного Станислава и шипит:       — Что, нравится? Нацисты тоже видели меня таким. Униженным, несчастным, страдающим. Они специально делали мне больно, им это быстро понравилось, когда я сошёл с ума после смерти мамы и стал не нужен. Они били меня, резали, насиловали. Им было забавно смотреть, как на мне заживает любая рана. А мне было больно, очень больно, ты даже не представляешь, как, Стась. Они хорошо воспользовались тем, что я не мог сопротивляться. Я это заслужил, как считаешь? После всего, что я прошёл, я заслужил это?       — Рихи… — Станислав резко прижимает его к себе. — Рихи, Рихи, ну чего ты? — он чувствует, как рубашка намокает, а тело Милинского содрогается от рыданий. — Рихи, да ладно тебе… — он понятия не имеет, что говорить. Его мать умерла слишком давно, он почти не помнит, как она его утешала, а больше это некому было сделать. Образ Марины он стёр из памяти намеренно, потому что тяжело переживал её смерть, и совсем не знает теперь, как хоть немного успокоить несчастного друга. А друга ли?       — Рихи… — он помогает робкому и испуганному Рихарду забраться себе на колени, сжаться в комок. — Рихи, всё прошло.       — А я всё помню. Всё до мельчайшей детали, до каждого удара, до собственного самого тихого крика, я каждую ночь вижу это в кошмарах, я каждый день схожу с ума от осознания, что сделал сам и что сделали со мной, — глухо раздаётся в районе шеи. — Я ненавижу себя, сломанного и жалкого себя с этими шрамами и кровью родной матери на руках, — он снова всхлипывает. — Стась, не бросай меня, я тебя прошу… Я хочу быть хоть кому-то нужен. Давай представим, что я тебе нужен, хорошо? Хоть на минуточку…       — Рихи, ты ещё больший дурак, чем я думал, — Станислав вздыхает и неожиданно для себя нежно целует в затылок. — Ты мне по-настоящему нужен, слышишь? Не понарошку, мне не надо это представлять, — он вдыхает запах его волос, крепче сжимает в неуклюжих объятиях, поглаживает по спине, стараясь не спугнуть. Рихард, бедный Рихард, он говорил с ним обе их войны, он поддерживал его, он находил силы улыбаться и подбадривать, хотя сам носил в душе невозможную боль. Мнишек до ужаса привык к нему и точно знает, что уже не сможет отпустить. Он понятия не имеет, чем Милинский так его цепляет, но уж точно уверен, что это нечто большее, чем желание поблагодарить и подружиться. Это желание позаботиться. Помочь. Пожалеть.       Полюбить.       Станислав осторожно отстраняет его от своего тела, смотрит в непонимающие заплаканные глаза, полные страха, затем мягко берёт его лицо обеими руками и страстно, по-звериному целует, впиваясь в солёные от слёз губы. Он познал много женщин, но не одна не дрожала от его поцелуев так, как дрожит сейчас Рихард, путаясь пальцами в его волосах и тихо всхлипывая, прижимаясь и подставляясь. Мнишек не может оторваться от него, не может остановиться, выпивая этим все его горести и печали, пытаясь хоть частично передать своё странное, быть может, неправильное чувство, пытаясь просто хоть с кем-то быть мягким. Станислав любит Рихарда, любит самоотверженно и сильно, и он уж точно не хочет его терять.       — Стась, пусти, — Милинский слабо отодвигается и утыкается носом ему в грудь. Он молчит, и Мнишек начинает бояться, что сделал только хуже.       — Я люблю тебя, — Рихард неожиданно хватается за его ладонь и касается ей собственной щеки. — Стась, я люблю тебя… — он ластится, снова всхлипывая. — Пожалуйста, я так хочу тепла, ласки, мне же так понравилось. Стась, погладь меня хоть немножечко… — последние слова тонут в новом приступе рыданий, и Мнишек толкает его на пол, нависая сверху, целует лицо, шею, открытые полурасстёгнутой рубашкой ключицы, гладит всё тело, а затем просто падает на него, чуть придавливая собой и касается губами лба, затем легонько кусает за ухо.       — Мой Стась, — тихо и немного капризно сообщает Милинский, собственнически обнимая. — Мой же?       — Твой, кто ж спорит, — кивает Мнишек, устраиваясь поудобнее. Он чувствует, как Рихард под ним недовольно возится.       — Ну что? — хрипло спрашивает, снова глядя в глаза.       — Скажи это, Стась, — серьёзно просит Рихард. — Пожалуйста. Я хочу это услышать.       — Я люблю тебя, — послушно произносит Станислав, сжимая его пальцы. — Я люблю тебя.       И будь он хоть тысячу раз жёсткий и ледяной, он всё равно будет повторять это для него. Для хрупкого сумасшедшего Рихи из разорённых Рацлавиц.