Lover's rendezvous

Никто не писал писем лейтенанту Хэнку Андерсону. Он давно смирился с тем, насколько незначительным с точки зрения огромного окружающего мира было его существование, и перестал переживать на тему своего вынужденного одиночества, но время от времени сердце протяжно выло в унисон с угрюмым Сумо, тщетно пытающимся съесть свой хвост. Раз в год, а иногда и того реже, Хэнк получал весточку от бывшей жены – промокшую насквозь картонку праздничной открытки в почтовом ящике. Они всегда были яркими, красивыми, пестрили видами городов, в которых побывала их отправительница, но, даже не прочитав пожелания на внутренней стороне, Хэнк хоронил открытки одну за одной на дне ящика рабочего стола. Ему не было дела до того, что творилось в ее жизни, как и ей – до того, что происходило с ним, и раз за разом Хэнк все чаще хотел, чтобы и она наконец исчезла из его маленькой тесной реальности, в которой места хватало только его воспаленному самомнению и Сумо. Поэтому, возможно, вместо крайней заинтересованности он почувствовал невероятную усталость, когда обнаружил на месте привычной открытки бумажный конверт, на котором стройным, выверенным почерком было написано: «Лос-Анджелес – Детройт. Хэнку Андерсону. С любовью, К.». В жизни бывалого служителя закона много было людей, чьи имена начинались на «К»: Клеменс, торговец наркотиками, которого он посадил в семьдесят пятом, Кристи, проститутка из местного подпольного борделя, которая последние три года приносила ланчи Риду за то, что он выстрелил в колено ее насильнику, Купер, улыбчивый мальчишка, разносящий газеты, которому, кажется, уже было семнадцать лет, но, разрезая конверт ржавым ножом для писем, Хэнк думал только об одном человеке. И не прогадал. Стоило налить себе выпить, чтобы справиться с нахлынувшими воспоминаниями, но, ей-богу, Хэнк был слишком занят попытками не спиться, чтобы все перечеркнуть, поэтому, откинувшись в кресле, представил, что он уже достаточно пьян для осмысления. Он вытащил из конверта письмо, надел очки, припоминая, каким каллиграфическим, но мелким почерком имел привычку писать хозяин многострадального «К» в начале имени, и, выдохнув весь свой цинизм, начал читать. «Будь ты луной, проплывающей по огромному сизому небу над местом наших тайных встреч, я мог бы увидеть твой призрачный свет на своих рукавах, многократно омытых слезами. Сколько дней прошло с тех пор, как я впервые посетил твой мрачный, изуродованный людскими страданиями город, и встретил тебя – такого же мрачного, такого же изуродованного? Я сбился со счета. Будь ты луной, проплывающей по огромному сизому небу над местом наших тайных встреч, я мог бы увидеть твое отражение в луже своей крови, которую я исторг из себя, боясь захлебнуться безудержными чувствами, что даже сейчас пытают меня, лживыми тенями окружая мои руки, пишущие тебе это письмо. Я не оставлю тебе ни обратного адреса, ни намека на то, что я хочу получить твой ответ: ты решишь эту загадку, как и множество подобных до нее, своими силами. После всего, что было, после всего, что так и не произошло, я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. И понял это только сейчас. Будь ты луной, проплывающей по огромному сизому небу над местом наших тайных встреч, я мог бы увидеть тебя, твои пронзительные голубые глаза, твои хмурые брови, твои губы, кривящиеся в злой ухмылке после каждой моей неудачи, и ничего бы не поменялось. Я обожал бы тебя так же, как и три года назад, когда ты впервые сказал мне, как сильно тебя тошнит от моих попыток быть идеальным. Я все еще пытаюсь. Но мы оба знаем, что у меня ничего никогда не выйдет. Я долго думал, чем станет это письмо в твоих глазах. Точкой, которую я не осмелился поставить, когда ты обнимал меня за десять минут до отъезда? Долгожданной весточкой, призванной сообщить, что я все еще жив, я все еще работаю в полиции, я скоро дослужусь до верхов, но никогда не смогу прыгнуть выше головы? Или просто напоминанием. Напоминанием о том, что мы могли создать, но не создали. Будь ты луной, проплывающей по огромному сизому небу над местом наших тайных встреч, ты бы задержал на мне свой взгляд? Ты бы остался со мной еще на пятнадцать минут?». «Сложная выдалась ночка, - подумал Хэнк, понуро уставившись в исписанный лист ежедневника, - и, кажется, лучше никогда не станет». Сумо тяжело дышал у входной двери. Время неуклонно катилось к полуночи. Мужчина пытался поймать за хвост свои беглые мысли о том, как тяжело ему было возвращаться в свои личные трагедии давно минувших дней, но мысли растворялись, как морская пена, в пучине безвременного чувства. Чувства одиночества.