nothing to love but cat

«Да, да, да, это я, вы не ошиблись, и глаза вас не подводят». «О Боже, я и не надеялся уже увидеть вас вживую!». Голоса. Это определённо чьи-то голоса. Слышны будто бы в тумане каком-то, будто бы обладатели голосов находятся за стеной. Хотя они, быть может, и находятся там, кто же знает? Модель — RK-900 — всплывает голубоватая надпись перед глазами. Такое с ним уже было, но единожды — когда его включили семь месяцев назад ещё на заводе Киберлайф. Он сейчас в Киберлайф? Они его опять включили? Кто «они»? Моргнул. Ещё раз. Ричард не понимал, почему он не может нормально сфокусировать взгляд, почему всё мгновенно расплывается красными пикселями в разные стороны, будто бы глаза повреждены или ещё что… Но стреляли-то ему не в голову, этого-то он забыть точно не мог. В спину… У людей есть такое выражение «воткнуть нож в спину», оно, кажется, говорит что-то о подлости. Вот и тут тоже была нападка со спины, но только вместо ножа — пистолет и пули, а вместо двадцати восьми ударов — три выстрела, причём два из них несерьёзные, почти шутливые, с такими и человек выжить спокойно может. Но третий выстрел был решающим и таким… подлым, другого слова и не подобрать — программа работала плохо и вообще слова с трудом подбирала. Было светло. Очень светло. Так светло, что, будь глаза человеческими, то уже давно слезиться начали — хотя они и так начали, но повод был другой, не свет. Перед ним вдруг появился силуэт, тень, которая постепенно превратилась в некое подобие человека. Программа запустила сканирование. эLайд9а камск1 Элайдж4 Cumски Элайджа Камски Имя и фамилия так знакомы, будто бы он, Ричард, их уже где-то слышал. Но где? Он помнил своё имя, помнил то, как он куда-то за чем-то шёл, и его убили. Помнил размытые диалоги, коллег (у него были коллеги?), какого-то мужчину и кота. При чём здесь кот, и как с этим связан мужчина — эти два образа были самыми яркими, выделяющимися на фоне остальных туманных теней, поэтому и возникал вопрос? — Так-с, голубчик, — возникший прямо перед глазами силуэт неожиданно громко цыкнул. — Ну, и зачем же вы его прям так сильно разобрали? Разобрали? — Нам было приказано разобрать его, а детали отправить в… ну, а потом вы приехали. Вот. Разобрать… Ну, само собой, разобрать, это должны были сделать, но, судя по тому, что он сейчас всё прекрасно слышит-видит-чувствует, руки до этого так и не дошли. — Что вы с ним успели сделать? — Сбросить настройки, перезагрузить систему. Были обнаружены сбои в программе, причём значительные, и… — Вы же с ними пока ничего не делали? — Нет, но собирались, но пришли вы и… — А с памятью что? — Блок памяти цел, но повреждён. — Восстанавливайте, рукастые вы мои, что я, зря приезжал что ли? И это… сбои не исправлять. — Но… — Я сказал, не исправлять. Соберите, почистите, восстановите память, но ничего не меняйте. Эта модель нужна мне такой, какой и была до происшествия. Сколько всё это действо времени займёт? — Учитывая, что это — последняя разработка Киберлайф, значит и детали… — Короче. — Короче двенадцать часов. Двенадцать часов. Если рассматривать это количество времени в масштабах вселенной, то это не так уж и много, подождёт. А если рассматривать в масштабах жизни, которая очень коротка… Раньше Ричард не задумывался о жизни. Он андроид, не живой, а значит фактически он и не живёт, а существует, как кофеварка или тостер. У него не смерть, а отключение или поломка. Да и к тому же — починят, заново соберут, если понадобится, а если безо всяких проблем, то до ста пятидесяти лет доработает. Но это раньше. Недели две назад он осознал, что существует смерть. Не отключение, при котором тебя соберут снова, как куклу дорогую, а смерть, конец всего. А теперь он увидел смерть, прочувствовал. И что он испытал? Лишь страх и холод, пробирающий до самых костей своей неизбежностью. При простом отключении такого бы не было. И он не хотел бы ещё раз его испытывать. Но всю оставшуюся жизнь ему теперь придётся жить с осознанием того, что он тоже может умереть. Раньше иррациональный страх людей и девиантов перед этим явлением казался глупым, почти безосновательным. А сейчас… а сейчас он и сам его чувствовал. Чувствовал страх. Он не хотел умирать снова, не хотел, чтобы его опять разбирали. Это не больно, не неприятно, это «никак», но это самое «никак» вселяет ужас. Такое Коннор три раза переживал. Кто такой Коннор? Мужчина, стоявший прямо перед носом, вдруг взял его лицо в свои ладони и чуть приподнял, внимательно вглядевшись. У него другие ладони, отличаются от… чьих? Ричард не понимал, просто это не те ладони и всё. — Ох, братишка обрадуется, может даже «спасибо» скажет. Братишка?

***

Гэвин пил. Много и практически не останавливаясь. Конечно, желудок уже намекал на то, что пора бы это всё действо прекращать и ложиться спать, но мозг талдычил, что пока эта грёбанная бутылка колы не будет допита до последней капли, никуда он не пойдёт. Это было примерно как с сериалом, типа если не досмотришь до конца серию (или сезон, что уж мелочиться-то), то хрен тебе, а не здоровый сон. Вот Гэвин и пил, закусывая тостами с арахисовой пастой. Пидрила пытался стыбзить что-то, конечно, но, получив два раза по лбу, обиделся и ушёл на другой конец дивана, зыркая на хозяина с крайней степенью неодобрения. Ну и не надо, ну и плевать, пусть обижается хоть до утра. По телику крутили какое-то глупое шоу, и Гэвин смотрел его чисто автоматически, не слушая слов ведущего, не вглядываясь в мельтешащие на экране картинки. Просто чтобы было, чтобы не так тихо, не так пусто. Удивительно, ещё три недели назад дома была точно такая же обстановка, и пустоты не чувствовалось, но стоило на пороге заявиться Ричарду, пару деньков пожить у него, так всё пошло-поехало по одному известному месту. Хотя, казалось бы, почему — Рид всегда любил жить один, то, что он в собственном доме единственный человек, его никогда не смущало, а тут заявился андроид, поухаживал за ним и за котом, и всё. Но дело же явно не в том, что в доме кто-то помимо Гэвина появился, ведь так? Гэвин поёжился, сильнее укутавшись в пиджак Ричарда. Почему именно в него, а не в плед? Потому что захотелось, потому что от пиджака пахло вкусно, а от пледа несло кошачьей шерстью, и с него сыпались крошки. И так хоть как-то чувствовалось присутствие грёбанного Ричарда здесь, рядом. Когда он успел стать таким сентиментальным? Шёл второй день без андроида. Почему-то сейчас Гэвин испытывал некое неудобство, когда называл робота «роботом», будто бы назвал кошку — собакой. Какое-то несоответствие, внутренний дискомфорт. И мужчина знал, почему так, но признавать не хотел до последнего. Потому что не может он после стольких лет неприязни к андроидам вдруг увидеть в «жестянке» нечто большее, чем просто пластмассового придурка с программой вместо мозгов. Или может? В последнее время главными становились два вопроса: как он докатился до жизни, при которой почти спокойно признаётся самому себе в том, что влюбился в андроида; и почему он в этом самом андроиде видит… А кого? Кого он в нём видит? «Другого», какими в его глазах являются девианты? Нет, потому что на девиантов остальных он срать хотел с высокой колокольни. Человека? Тоже нет хотя бы потому, что все люди, которым он когда-либо доверял, его бросали, предавали, просто уходили. Сейчас Ричард тоже, можно сказать, ушёл, но это другое, не то. И он ведь его не предавал. Обмолвился ли хоть словом в участке о том, что у него, у Гэвина, дома котяра обживается? Нет. Делал ли что-то в угоду своим интересами, при этом игнорируя интересы Гэвина? Тоже нет. Он ничего плохого и не сделал, если посудить и не брать в расчёт первые недели совместной работы, когда контакт только налаживался. Гэвин мотнул головой, коротко простонав с досадой. Он, старый-добрый роботофоб, переживает из-за робота! Это было так же абсурдно, как если бы тот, которого выгнали с работы из-за андроида, пошёл и андроида в дом купил. Абсурд же, ну. Да вся жизнь в последнее время была каким-то абсурдом. Сперва кота завёл, хотя клялся и божился, что никогда так не поступит, после на порог андроида пустил. Точнее, нет, не в том хронологическом порядке — сперва Гэвин почувствовал к Ричарду то, чего не должен был, а потом уже произошло всё вышесказанное. То есть, жизнь превратилась в «нечто» гораздо раньше, просто мужчина признавать этого не хотел и жил полной жизнью, если его скучное и однообразное существование можно было таковым назвать. Скучное и однообразное… Раньше всё устраивало — пришёл домой после работы, сел перед теликом, посмотрел последние новости, полазил по сайтам с порнушкой на ночь и всё, день прожит. Опять. И смысла в таких днях не было, разве что работа не давала окончательно ласты склеить — хоть какое-то разнообразие. А потом появился Коннор, а потом случилась революция. А после на пороге появился Ричард, «добрый вечер, я диспетчер». И всё пошло-поехало, но не совсем. Не так быстро. Медленно, незаметно, но с каждой минутой менялось всё сильнее и сильнее. Нет, окружение, мир, всё это было тем же самым. Перемены происходили в Гэвине. Из-за кого? Из-за андроида. А потом Ричард перешагнул порог его дома. Наверное, допускать этого не стоило — наверное, и переживал бы не так сильно. Но, что сделано, то сделано, ничего уже не исправить. И, будь у Гэвина шанс пережить этот момент — переступания Ричардом порога его дома, — то он и не препятствовал бы. Почему? Потому что, как бы сентиментально и сопливо-слезливо это не звучало, но Гэвин наедине с напарником впервые за долгие годы почувствовал себя… в безопасности? Не в том смысле, что Ричард от пуль его мог защитить — это само собой, — такое бывает, когда находишься рядом с кем-то настолько близким, что невольно чувствуешь себя нужным, под каким-то огромным и мягким одеялом, которое защитит тебя ото всех бед и невзгод этого мира. И рядом с «роботом» именно такое и возникало, особенно, когда он рядом в качестве грелки лёг. Он и впрямь ведь был тёплым, но… Но до Гэвина только сейчас, на здравую, так сказать, голову начало доходить, что тогда у Ричарда температура была обычной, человеческой, «комфортной для общения и социализации», но Риду стало с ним тепло, будто бы жаром шпарило от «андроида», как от печи. Гэвин поёжился, вцепившись пальцами в пиджак. Пиджак. На работу он его, само собой, не носил, хотя желание возникало сильное, но там ведь вряд ли поймут, всё по-своему переиначат. Хотя после смерти Ричарда к Гэвину старались не подходить. Нет, услышать от него отборный мат и посылание на «три забавных буквы» никто не боялся, но разговаривать с человеком, которому сейчас явно херово, затея так себе, на троечку с тремя минусами. Правда, Хэнк подъебнул, но обидно не было. Сказал: «и ты, Гэвин, чуть ли не убивший Коннора, переживаешь из-за смерти такого же андроида — что с тобой не так?». А ведь и верно, старина Хэнк, что с ним не так? Пидрила подошёл поближе и потёрся ласково головой о руку хозяина. Гэвин же просто усмехнулся — а сейчас у него остался один лишь кот. Всё. Элайджа не в счёт, потому что, во-первых, этому пижону вряд ли есть какое-то дело до него, ведь он же богат, окружён, пусть и искусственными, но девочками; а, во-вторых, за поддержкой, утешением обращаться к Камски? Вот хоть увольте, но этот придурок и в юношестве не мог нормально успокаивать — сейчас, наверное, и вовсе утратил любую способность к этому. В дверь постучали. Мужчина подозрительно покосился на часы. Начало десятого вечера. Кому понадобилось в довольно поздний час заявляться к нему, к Гэвину? Хотя стук показался смутно знакомым, будто бы из какого-то далёкого прошлого. — Слышь, ты там оглох что ли? И Гэвин замер на месте. Да нет, не может такого быть, чтобы спустя столько лет… Хотя, он ведь сам же тоже… — Вспомнишь дерьмо — вот и оно, да, Элайджа? — просипел Гэвин, медленно сползая с дивана. Что братишке, который вроде как не собирался его навещать, понадобилось здесь почти ночью? Или у него что, появилось вдруг острое желание навестить родственника прямо вот сейчас — до утра потерпеть, конечно же, не мог? Но дверь он всё-таки открыл. На пороге стоял Элайджа, за его спиной, сверкая белозубой улыбкой, маячила Хлоя. Оба были одеты как-то… странно. На брате — плащ, очки, шляпа (никогда не носил их и тут вдруг на-те), на Хлоечке же… Примерно то же самое, но без очков. — Вырядился, как клоун, — не сдержался от насмешки Гэвин. Элайджа оглядел себя и сказал уверенно: — Ну, если бы меня узнали на улице или увидели бы нас около твоего дома, то потом бы с вопросами лезли к тебе, так что… может впустишь нас? Впустишь нас… Ну, только о незванных гостях Гэвин же и мечтал. Но братец был прав — если кто увидит около его дома эту сладкую парочку, то потом это как-то просочится, то считай, что наступили кранты спокойной жизни. Гэвин сделав пару шагов влево, и тут же мимо него пронеслась Хлоя, кинувшись к… Пидриле. Пидриле, которой не менее быстро кинулся к девушке на руки, ласково теранувшись головой о грудь. Вот же подхалим. — Не знал, что у тебя есть кот, — Элайджа усмехнулся, но тут же нацепил на лицо обратно сверхсерьёзную маску неземной суровости и просипел: — У меня тут есть для тебя кое-что. Гэвин, схватив со столика стакан с колой, поднёс его ко рту и, оттопырив мизинец, передразнил недавнюю реплику брата: — Что ж, если после стольких лет разлуки ты сам наведался сюда, то, значит, причина действительно серьёзная — мне нужно знать, какая. И сделал пару глотков. Элайджа засмеялся, будто бы льдинки посыпались. — Не паясничай, умник. Дело в… И уставился на пиджак, который всё ещё покоился на плечах Гэвина. — Ты настолько сентиментальный, что ходишь в пиджаке погибшего напарника? Кажется, этот умник пришёл, чтобы соль на рану рассыпать. Какой молодец, однако. Гэвин покосился на белоснежную ткань пиджака с чёрными вставками. Горел привычно голубым треугольник на груди. Всё-таки на Ричарде пиджак смотрелся лучше — на Гэвине-то он висит, как на вешалке. — В собственном доме я могу ходить в том, в чём захочу, — он нахмурился. — Да и вне его тоже, тебя ебать это вообще не должно. Элайджа улыбнулся. Опять, но только теперь более тепло, более открыто, а не с тем артистизмом, что дни назад. Даже с какой-то едва заметной грустью. — Но ты прав — я пришёл к тебе не без повода. Гэвин развернулся к брату. Его напряг тот тон, с которым эта фраза была произнесена, будто бы Элайджа замыслил что-то, но не понять, хорошее или же не очень. — И что за повод? Элайджа, как и Гэвин, по-своему желанию, естественно, никогда бы не появился здесь, если бы не было повода, и сейчас Хлоя не сидела бы на диване, прижимая к себе довольного Пидрилу, а Камски не стоял бы напротив с совершенно нечитаемой ухмылочкой на лице, которая могла значить абсолютно всё, что угодно. То есть, повод был не то что значимый, а значительный, такой, из-за которого не появиться бы здесь было бы чуть ли не преступлением. На кухне раздался звон разбитого стекла, звук упавшего стула и тихое: «о чёрт». Класс, кто-то ещё разбил окно. — Так блять, — Гэвин кинулся в сторону звуков, кинув быстрый взгляд на кота. Вообще обычно Пидриле было глубоко насрать на всех и вся, кто когда-либо появлялся в этом доме. Пришёл почтальон? Плевать. Спутал пьяный сосед номера домов и по ошибке позвонил не в ту дверь? Тоже похрен. Но вот на одного человека ему было не плевать. На Ричарда. Только на него он шипел и фыркал. Мужчина застыл на пороге кухни. Раз. Два. Три. Примерно столько ударов пропустило сердце перед тем, как бухнуться тяжёлым камнем куда-то вниз. В мозгах звенело лишь две мысли «как?» и «что происходит?». На полу, виновато улыбаясь — точнее, виновато растянув губы, улыбаться этот болван нормально никогда не умел, — сидел в осколках стекла Ричард. На нём была всё та же одежда, в которой Гэвин видел напарника в последний раз, правда на сей раз рукава рубашки были закатаны, а на светлой коже виднелись маленькие царапины. Ну, оно и понятно — стекло нахер вышиб, ещё б не быть царапинам. Стекло вышиб. Окно разбил. А сейчас довольный сидит, лыбу давит. — Ты какого хрена мне стекло расхерачил? — на несколько минут Гэвину отшибло немного память (и рассудок) и он будто бы забыл, что Ричард умер, погиб, сдох насмерть от выстрелов где-то в переулке, поэтому волновало его только окно разбитое. — Извините, детектив, дверь была заперта и… — Ричард довольный встал, наконец, на ноги и сделал было пару шагов навстречу напарнику, но вылетевший ему наперерез Пидрила был явно против. — Ты мог постучать, дубина, — Гэвин даже не злился всерьёз — до него наконец начала доходить суть всего происходящего. Ричард стоит перед ним прямо здесь, на собственной же кухне. Пидрила неизменно шипит на него, а где-то за спиной восхищённые вздохи выдаёт Элайджа. Ричард здесь, живой, не голограмма, не манекен, не другая «девятка», что имела бы воспоминания Ричарда, но не была бы им самим. Вопрос — как? — И, погоди, — Гэвин обернулся на довольного, будто сытый кот, Элайджу, который в одной руке сжимал ладонь заворожённой Хлои, а в другой — забытый Ридом бокал с колой, — какого хрена тут вообще происходит? Ты же… ну, типа дохлый, я видел про тебя репортаж, мне не показали твоё тело, и… Он наткнулся на неожиданно тёплый взгляд Ричарда, что, игнорируя все агрессивные протесты Пидрилы, подошёл ещё чуть ближе. — Вы хотели увидеть моё тело? Зачем? — «андроид» (или кто он теперь?) беззастенчиво насмехался над Гэвином, но не в плохом смысле, а будто бы по-доброму, если машины так могут. Могут, ещё как могут. — Мне нужно было убедиться, что ты и впрямь мёртв, а это не какая-то ошибка и… — мужчина замялся, но тут же продолжил, уверенно опершись рукой на стол: — Так-то мне плевать, живой ты или дохлый — мне без разницы, просто без напарника скучно, вот. — Раз вам так плевать, то почему на вас мой пиджак? На кухне повисла неловкая тишина, которую разрывали голос ведущей из телика и тихое хихиканье Элайджи. После заданного ему вопроса Гэвин и сам не заметил, как вцепился пальцами в полу пиджака. Не то чтобы он не хотел его снимать, но… Но да, он не хотел его снимать, пусть Ричард, живой и здоровый, стоял напротив, где-то в метре от самого мужчины. В том, что напротив стоит именно Ричард, сомнений не было. Во-первых, Гэвин, пусть и был недоверчивым, но своему внутреннему голосу верил, потому что тот редко ошибался; во-вторых, будь это замена напарнику, то об этом бы ему сообщили на работе, а не приводил бы сам Элайджа Камски лично в дом, в белы рученьки, так сказать. Кстати, о Камски — этот говнюк, закончив с хихиканьем, очень снисходительно кашлянул, привлекая к себе внимание присутствующих, и, убедившись, что все на него крайне внимательно зыркнули, чуть ли не пропел: — Я решил сделать тебе подарок на Рождество, Гэвин, вот и вернул твоего дружка с того света, так сказать. И хохотнул самодовольно. Вот ведь петух. — Рождество через грёбанный месяц, какой ещё нахер подарок? — устало протянул Гэвин. Слишком много событий за последние пятнадцать минут, слишком много, поэтому на возмущение уже сил не хватало. Элайджа, вскинув брови наигранно, усмехнулся: — Ой, ну раз Рождество через месяц, то я, конечно же, могу забрать твоего парня обратно к себе, точнее, в Киберлайф, где он спокойно и подождёт двадцать пятого декабря, но я полагаю, что ты будешь не в восторге от подобного, поэтому заткнись и радуйся. О, а вот этого вот засранца Гэвин узнал, вот этого братца он запомнил — пусть и скромно-скрытного, но вечно дерзкого, которому палец в рот не клади — руку до локтя откусит. Он скучал по нему, по такому, а не по тому, чем он стал. «…забрать твоего парня». Парня. С чего братец взял, что у них с Ричардом что-то есть или было? Надумал, чтобы подразнить, или мысли читать умеет? Хотя, последнее, если и вероятно, то не совсем точно — у Гэвина и «андроида» не было ничего, помимо рабочих отношений и чего-то… другого, что нельзя было охарактеризовать ни как дружественные отношения, ни, уж тем более, как любовные, упаси тот-кто-наверху. — Но как? — Гэвин чувствовал себя маленьким ребёнком, которому чего-то недоговаривают. Элайджа преспокойно присел на стул. — Сперва я увидел репортаж с ним, — он качнул головой на Ричарда, — по телевизору. Сперва не придал значения — ну, ты же знаешь, на девиантов каждый день нападают, ровно так же, как и на людей. Поэтому я забил, а потом вспомнил, что одна-то из «девяток» у тебя затесалась, точнее, она вообще единственная модель, выпущенная в свет. А после я ещё вспомнил твой визит ко мне, сложил дважды-два, понял, что ты этим андроидом дорожишь… Ну, короче повод заявиться в Киберлайф появился. Ты же знаешь, я вроде как не имею там власти, но, как и говорил раньше, имею чуть больше информации, могу многое, да и вообще, кто мне запретит — Киберлайф всё ещё моя компания, созданная моими руками, так что пусть только посмеют не пустить. Короче, местным ребяткам я напел, что если не починят Ричарда — не заменят, а именно починят, — то их турнут из Киберлайф, а на другие предприятия не возьмут — я позабочусь, связей хватает. И да, я знаю, что девятку должны были уничтожить насовсем и навсегда, но опять же, я — Элайджа Камски, официально я не при делах, но с моим словом всё ещё считаются так что… короче, теперь «девятка» перед тобой. Вот. Гэвин удивлённо переводил взгляд с Ричарда на Элайджу и обратно. С чего вдруг братец решил помочь? Почему вдруг решил вмешаться, хотя фактически эта ситуация его никак не касалась? Или это он так странно помириться решил? Но не хотелось тратить время на распросы, зачем? В этом смысла даже меньше, чем в его, Гэвина, грёбанной жизни, так что… — Спасибо. Говорить такое простое слово тому человеку, из-за которого, можно сказать, отношения с родителями пошли по пизде, а вся жизнь стала не самой сладкой, было сложно, но… Но фактически же Элайджа не виноват. Он просто родился гением, тут уж точно нет никакого его участия. А то, что родителям вдруг стал интересен сынок, который смог в итоге ещё больше обогатить семью… Ну, это их проблемы и тараканы в голове. Но говорить «спасибо» сложно в любом случае. Элайджа вдруг растерянно посмотрел на родственника. Эта неуверенность смотрелась необычно на казавшимся таком самодовольном, лице, но была знакомой, чертовски знакомой с юношеских лет. Но Элайджа улыбнулся, поднимаясь со стула. — Да не за что, — протянул узкую ладонь навстречу. — Зачем же тогда ещё нужны братья? Гэвин несмело пожал протянутую руку — холодную, к слову, — и медленно проводил взглядом удаляющихся с кухни Камски с Хлоей. Элайджа развернулся и наигранно строго произнёс: — Если понадоблюсь, то только свистни. И, Ричард, — «андроид» посмотрел на мужчину, — береги этого придурка, а то он любит ввязываться во всякие передряги. Гэвин было уже собирался возмутиться, но Ричард его опередил, спокойно ответив: — Я знаю и поэтому от него ни на шаг не отойду. И, мистер Камски… «Андроид» шагнул вперёд и замер, будто бы подбирая слова. А «мистер Камски», который уже собрался уходить, остановился и посмотрел на Ричарда заинтересованно. — Мистер Камски, а что будет с Амандой? Элайджа нахмурился на секунду, будто бы сперва не понял, о ком идёт речь, но потом, когда дошло, усмехнулся и прошелестел бодро: — Мы решили не отключать её, но теперь ты сможешь с ней видеться только по своему желанию — раньше Киберлайф решал, когда и во сколько тебе нужно с ней увидеться, а теперь ты сам… Всё сам. Гэвин покосился на Ричарда и, увидев на лице у того облегчение — человеческое, будто бы с его плеч груз свалился тяжёлый, — удивился. То, что напарник уже стал девиантом, было ясно, как божий день, но в голове этот факт всё ещё не особо укладывался. Да, в последние недели Ричард стал более человечным, это было крайне заметно, и не только ему самому, Гэвину. Однажды, например, Чень подошла и с неким подозрением поинтересовалась: «а что с твоим андроидом в последнее время происходит?». То есть, девиация и впрямь была вопросом времени. А сейчас уже нет. И что делать теперь с напарником-девиантом? Повторять судьбу Хэнка и Коннора не особо хотелось, да и Гэвин плохо представлял себя в отношениях с простыми людьми, а об андроидах вообще не думал — это было некое табу. Таким же табу раньше были отношения его и другого парня, но… Хлопнула дверь за Элайджей и Хлоей, Пидрила недовольно ворчал, усевшись на стуле. Внезапно захотелось перекусить. — А кто такая Аманда? — спросил Гэвин, выуживая из холодильника тарелку с купленными сегодня утром пончиками. Ричард замялся, но буквально через секунду отозвался: — Это программа, созданная для линейки РК. Следила за выполнением задачи. У Коннора была задача ловить девиантов, но он её провалил, и сумел скрыться от Киберлайф и Аманды, поэтому его и не деактивировали. А потом активировали меня — Аманда, соответственно, перешла ко мне. Моей задачей было… у меня было много задач, но одна из них — это не стать девиантом. И замолчал. Рид усмехнулся: — И её ты провалил? Вопрос был риторическим, ответа не требовал. И Ричард не отвечал. Его диод мерно мигал жёлтым, слава тому-кто-наверху? не мигал со скоростью сорок подмигиваний в секунду, как такое бывало ранее. Но жёлтый тоже особого доверия не внушал. — Это было моей приоритетной задачей, и я не должен был становиться тем, кем стал, но… — А ты «стену» ломал? Гэвин слышал от Коннора, что, когда тот стоял перед лидером восстания, то перед ним встал выбор: стать девиантом или остаться машиной, бездушной и послушной. Он выбрал первое, но тогда перед ним появилась своеобразная красная «стена», которую было необходимо проломить. И Гэвин считал, что становление девиантом - это и есть ломание той самой «стены». — Нет. И Рид струхнул. — То есть? Ричард улыбнулся и двинулся в сторону гостиной, Гэвин послушно зашагал следом. — Во-первых, девиация — это не ломание стены. Это самоосознание, понимание того, что ты можешь чувствовать; стена - это так, для красоты и некого преодоления самого себя, своей программы. Во-вторых, у меня не было времени на это, — уже девиант, а не андроид, встал напротив окна и вгляделся в тёмное звёздное небо. — После отклю… смерти не было ничего, как вы и говорили, но это было другое «ничего» — я себя чувствовал так же, как чувствую сейчас. Я был вроде как живым, но вокруг была темнота. То есть, представьте, что вы парите в комнате без света, звука, различных предметов и других людей и знаете, что это будет продолжаться вечно. Есть вы, есть это «ничего» — и это всё, это никогда не прекратится. Согласитесь, не до ломания стен. Гэвин задумчиво откусил пончик. Он и раньше-то не особо горел желанием умирать — да, шуточки про смерть и суицид занимали какое-то место в его сердце ещё с десятых годов, но шутки - это одно, а воплощать их в жизнь — совсем другое; но в его время, естественно, были такие особы, которые шутили про «выход в окно» и в следующую минуту, собственно, выходили. И после слов Ричарда о «ничего» он и вовсе помирать перехотел. Понятное дело, возможно, загробная жизнь у андроидов и людей различна, но что, если в чём-то схожа? Вдруг у людей так же за гранью жизни есть сплошное «ничего»? И Рид не боялся одиночества, потому что фактически один он никогда не был — соседи через дорогу, постоянно заглядывающая к нему на огонёк Чень, да и на работе жизнь бурлила, толпы людей отовсюду. Но он боялся именно остаться одному, если не во всём мире, то хотя бы здесь, в Детройте. Он боялся однажды выйти из дома и увидеть вокруг лишь пустые улицы, дома, магазины, понять, что он остался совершенно один. И это ладно — в подобном одиночестве наверняка останется интернет, тонны непросмотренных фильмов и порева, останутся супермаркеты, по которым можно будет ходить и брать всё, что под руку удачно попалось, при этом не заплатив ни цента. А, по рассказам Ричарда, в том одиночестве будет лишь темнота и тишина. И вот это уже жутко. — То есть, ты стал девиантом, пока был мёртв? Гэвин до сих пор не понимал, почему он так спокойно обо всём расспрашивает напарника, ведёт с ним светскую беседу, будто бы два часа назад он не думал, что Ричард мёртв и больше не вернётся, а если и вернётся, то Рид ему такую взбучку устроит, что «андроид» до конца своей жизни о ней помнить будет. А сейчас просто сидит и расспрашивает, жуя пончик и запивая его колой. Идиллия какая-то. — Возможно. Или чуть раньше, когда отключался, — Ричард поморщился, произнеся последнее слово. — Я не понимаю, в какой момент это произошло, просто помню, что когда меня включили, я уже чувствовал. Гэвин встал с дивана и, споткнувшись о развалившегося на полу Пидрилу, двинулся к напарнику. Замер рядом, уставившись на лицо Ричарда. Тот выглядел потерянным, пусть и держал очередную маску спокойствия на лице. Диод мигал, но всё ещё не судорожно — это должно было успокаивать, но нет, — пальцы крепко сжимали рукав рубашки. И оно понятно — Гэвин сам не представлял никогда, что это такое — вдруг начать чувствовать, ведь он всё чувствовал, испытывал эмоции с рождения, для него это было примерно так же, как и дышать — он не задумывался над этим особо. А тут машина, разумный робот, вдруг понявший, что такое чувства, эмоции, ощущения. Гэвин всё ещё не верил, что это именно те эмоции, которые способен испытывать человек. Это симуляция, но настолько реалистичная, настолько сильная, что андроид сам в неё верит — то ближе к истине. Но разницы особой нет — робот же всё равно чувствует, пусть и симуляцию. — А каково это? — Гэвин вгляделся в силуэт проехавшей мимо дома машины. — Каково это, вдруг начать чувствовать? Почему-то это его заинтересовало. Ксенофоба до мозга костей вдруг начинает интересовать, что чувствует его робот-напарник. Отличная идея для фильма. Ричард покосился на мужчину подозрительно. — Я думал, если честно, что когда вы узнаете о моей девиации, то, как минимум, на порог меня не пустите или выставите, стоит только мистеру Камски с его напарницей уйти, если не раньше. Уверенно куснув пончик, Гэвин усмехнулся и не менее уверенно посмотрел на девианта. — Ну, людям свойственно менять взгляды на разные вещи, — Рид поднял взгляд на звёзды в небе. — За полгода я и насчёт тебя их поменял. Да и твоя девиация… Типа, блин, по тебе было видно, что рано или поздно ты девиантнешься, так что это не особо-то и сюрпризом было. — А ещё вы не особо удивились, узнав, что я живой. — Если бы за спиной не было бы Элайджи с его девчонкой, и ты бы ко мне вот так просто среди ночи бы заявился, то, поверь, крыша бы у меня поехала — я подумал бы, что призрака увидел. И сковородкой бы тебе вмазал. Кстати, окно сам лично чинить будешь, понял? Почему-то, поняв, что Ричард девиант уже, то есть может чувствовать и говорить по-человечески, стало более легко с ним беседовать. И раньше так было, недели две назад, когда Гэвин только заболел, но сейчас будто бы ушла какая-то неловкость вместе с «машинностью» напарника. Но девиация Ричарда всё-таки на совести его, Гэвина. Быть может, не само ломание стены (которого не было), но все эти сбои, которые имели место быть… «…у андроидов это схоже с влюблённостью», — так некстати ехидно просипел в голове Элайджа. Гэвин ещё раз посмотрел на Ричарда. Он красивый, нельзя этого не признать. Коннор смазливенький, миленький, улыбается, пусть и не постоянно, но всё же — этим и подкупал. А Ричард… Хоть он имел лицо Коннора, но мелкие черты, что Киберлайф в нём изменили, сделали многое. Даже изменённый цвет глаз, он тоже всё менял. А ещё рост. Коннор и так был выше Гэвина — но не намного, — а его «брат» и подавно, пусть и в росте ему прибавили всего лишь лишних пять-шесть сантиметров. Гэвин при своих ста восьмидесяти рядом с этими «братьями» чувствовал себя неловко, хотя низким далеко не был. И в Ричарда сложно было бы не влюбиться, даже зная, что он андроид. Рид не раз замечал на напарнике заинтересованные взгляды девушек и парней, хотя все прекрасно видели его униформу и диод — мир после революции изменился, молодым (и не очень) людям стало плевать, на кого запасть — на человека или же на робота. И Гэвин часто ловил себя на странных мыслях, когда на его андроида косилась очередная симпатичная девчонка (не факт, что человек) или же парнишка. Ричард, конечно, на это никак не реагировал, но вот Гэвин… Он очень даже. Но это не ревность, ни в коем случае не она. В Ричарда сложно было бы не влюбиться хотя бы просто за внешность. Но может ли он сам влюбиться? Вот просто взять и полюбить (или же идеально симулировать это чувство)? После девиации — само собой, а до? То есть, если верить Элайдже — а поводов не верить ему, после того, как он фактически спас «андроида», не было, — то Ричард ловил сбои из-за Гэвина, из-за того, что что-то к нему почувствовал. И это было странно, странно, что кто-то из-за тебя меняется, а не ты из-за него. Хотя, Гэвин же ведь тоже изменился, стал терпимее к андроидам, даже фыркать при виде пары роботов перестал. В конце-концов, пора уже было признать — они, пусть и не люди в полной мере, но разумные существа, пусть делают, что душе (если она у них есть, конечно) угодно. Это их дело. Гэвин удивлялся, что подобное решение далось ему так легко. Относительно легко, если не вспоминать всех тех ночей, что мужчина провёл в раздумьях над андроидами, их природой и тому подобное. Так может ли андроид любить или хотя бы симулировать это чувство, если даже сами их создатели никак в толк не возьмут, что такое любовь? А мечтает ли андроид об электроовцах? Так много вопросов, а ещё говорят, что человеческая душа — потёмки. Душа андроидов или то, что у них вместо неё — потёмки ещё более тёмные. — Детектив, вы уже две минуты смотрите на меня. Что-то случилось? Гэвин вздрогнул. Он что, и впрямь так долго смотрел на Ричарда? И вопрос был, кстати, риторическим. «Что-то» случилось и оно было сложноватым для понимания. Точнее, настолько простым, что усвоить это было сложно, понять и принять трудно, особенно тому, кто не собирался это понимать и принимать вообще никогда в своей жизни. — Слушай… — Рид замялся — в подобных ситуациях трудно подбирать слова. — Мне нужно кое-что спросить, только давай договоримся заранее — отвечаешь честно, не увиливаешь, не умалчиваешь, ничего такого. Вдруг захотелось, чтобы напарник прямо в лоб сказал, чтобы Гэвин не надеялся уже на маловероятный вариант с тем, что Ричард всё-таки девиантиться начал из-за Пидрилы, а не из-за него. — Я не могу вам врать. И опять улыбнулся, только теперь не улыбкой маньяка, а обычной, даже в какой-то мере грустной, печальной. И у него на щеках вдруг появились ямочки, которые Гэвин раньше в упор не замечал. И Гэвин не засомневался в ответе напарника ни на секунду, хотя не склонен был доверять вообще никому. — Что ты чувствуешь сейчас? Вообще мужчина хотел спросить немного иначе: «что ты чувствуешь ко мне». Но передумал, потому что… Потому что. И Ричард замялся. Оно и понятно — стал девиантом, наверное, несколько часов назад, понять не может, что с ним происходит, посему и объяснить того, что чувствует, не может. Хотя он же сам как-то сказал, что в его программе заложены ответы на миллионы вопросов, наверняка есть ответ или хотя бы какая-то аналогия к некоторым чувствам, эмоциям. Хрен знает, короче, как у этих роботов там всё устроено. — Это похоже на спокойствие, — наконец неуверенно протянул напарник, быстро облизнув губы, будто бы нервничая — как же по-человечески у него это вышло. — На умиротворение. На чувство безопасности, будто бы нам больше ничего не грозит. Нам? И Гэвин хотел спросить — «нам» — это андроидам, или же «нам» — это Ричарду и ему? Хотел, но не стал, если надо будет, то потом поинтересуется. — А ещё… — «андроид» вдруг едва заметно вздрогнул. — А ещё я чувствую что-то странное, я не могу найти ответ в своей программе. Ну вот, кажется, и ответ на все размышления Гэвина о правильности своих выводов касательно чувств андроида к нему. И раньше мужчине казалось, что, всё-таки поняв, что его напарник испытывает к нему, он почувствует раздражение, может быть даже отвращение, злость. Но такого не было. Совсем, даже тени какого-то отвращения или агрессии, как было бы, если бы перед ним стоял не Ричард, а тот же Коннор, хотя, казалось бы, почти один и тот же «человек». Ключевое слово «почти». Вдруг Ричард медленно поднял правую руку, и Гэвин, даже не пытаясь скрыть своего изумления, наблюдал, как медленно с ладони начинает сходить голограмма кожи, и вместо обычных пальцев появляются пластиковые, белые, чуть поблёскивающие от падающих на них голубоватых бликов. Это зрелище завораживало, стоило признать. Даже Гэвин, в детстве не ходивший ни в одни творческие школы или курсы, никогда не интересовавшийся чем-то высоким (хотя, если считать изучение итальянского языка чем-то высоким, то тут можно ещё подумать), оценил. Ричард выдохнул, будто бы даже судорожно. Так по-человечески это звучало, у Гэвина даже мурашки вдоль позвоночника пробежали. — Я, кажется, чувствую к вам доверие, но по-другому выказывать его не могу, — просипел напарник неуверенно. И посмотрел. Посмотрел прямо в глаза и так, что, будь Гэвин ещё более сентиментальным, чем он есть на деле, то всенепременно бы у него «ушла почва из-под ног», «время вокруг замерло» и «сердце стучало так громко, что, кажется, он слышал бы его стук». Что же, последнее всё-таки имело место быть — в ушах било так сильно, что казалось, что сейчас прямо голова лопнет. И взгляд был странным, просящим, грустным, неуверенным. Перед Гэвином будто бы стоял бездомный сирота, который всего лишь просил ласки. Ну, Ричард теперь в каком-то роде и был тем самым «бездомным сиротой», но вот просил ли он ласки? Он просил чего-то иного, и мужчина понял, чего именно, и от этого стало ещё более неловко. И он аккуратно приложил свою ладонь к ладони пластиковой, к ладони Ричарда. Было странно — этот вечер вообще обещал быть самым странным в жизни Гэвина. Он всегда думал, что пластик у андроидов холодный или, возможно, чуть-чуть тёплый, совсем немного, но в целом ледяной практически. Но тут было другое — ладонь была вполне тёплой, и, если бы Гэвин прикрыл глаза, то ему бы даже показалось, что это вполне человеческая по температуре рука. По температуре, но она всё-таки была не мягкой — пластик же. Гэвин задумался о том, как они сейчас со стороны выглядят, и в памяти всплыл отрывок из новостей, когда во время революции, стоя перед военными, Маркус и его будущий муж сделали своими ладонями так же и поцеловались. Но только у них у обоих ладони были пластиковые, и это выглядело даже эстетично. А, ну и андроиды поцеловались, конечно. Ричард же не собирается этого делать. А Гэвин? — Андроиды так высказывают свои чувства, — усмехнулся тихо Ричард, прикрыв глаза. — Я понимаю, что вы человек и через такое прикосновение не сможете почувствовать того, что чувствую сейчас я, но… — Я чувствую. Щёки наверняка уже красные, как помидоры, сердце в груди то пропускало удары, то с утроенной силой билось, и Гэвин в последний раз себя так чувствовал в старшей школе, когда в любви однокласснице признавался. И да, он и впрямь что-то чувствовал. Мелкую дрожь, исходящую от ладони Ричарда, и слабые разряды тока, которые то появлялись, то исчезали. И это было даже в какой-то мере приятно. — Детектив, у вас щёки красные. Гэвин медленно перевёл зачарованный взгляд с ладоней на лицо напарника и уставился на него. — А у тебя голубые, как твоя ориентация, — должна была получиться насмешливая издёвка, а получился смущённый лепет. — Выглядит стрёмно. Андроид сбоит из-за тебя, становится девиантом из-за тебя, краснеет (синеет?) из-за тебя, так ещё и чувства свои высказывает тебе через прикосновение ладонями, которое у андроидов, судя по Маркусу и его мужу, что-то вроде признания в любви. Именно это нужно было Гэвину в почти-сорок лет, да, только об этом и мечтал. Но всё же лучше, чем медленно загибаться в одиночестве. Намного лучше. Ричард подошёл чуть ближе, и сердце замерло на мгновение. Так, он же не собирается… «Андроид» наклонился чуть ниже, прикрыв глаза. Ага, всё-таки собирается. Гэвин уж было хотел начать возмущаться, отстраниться, выгнать наглого напарничка из дому и чтобы он тут не думал и носа казать. Но передумал. То есть, а почему бы и нет? Да, он ещё не совсем в своих чувствах разобрался, да и Ричард в них тоже явно не уверен, но надо же с чего-то начинать. Если они оба ошибаются, то что им потом помешает разойтись, как в море корабли, и остаться «просто друзьями»? Вот именно — ничего. А то, что Ричард андроид… И что с того? Да, вместо костей у него пластик, а вместо крови — тириум; а программа заменяет мозг, но что это меняет, если он может, если не чувствовать, то симулировать эмоции так, что хочется верить ему, как веришь обычно человеку, если не сильнее? Верно, ничего. Гэвин прикрыл глаза и склонил голову чуть направо. Когда-то он размышлял о губах у андроидов — ну, знаете, это были те самые мысли из разряда «сейчас три часа ночи, мне не спится, а думать о чём-то странном надо». И почему-то ему казалось, что они твёрдые. Да, на вид-то они пластичные — не то чтобы Гэвин засматривался на губы роботов, но они всё-таки в поле зрения попадали, — но это только на вид. Однажды, ударив Коннора куда-то в живот, Рид рассчитывал всё-таки наткнуться на что-то мягкое, как, собственно, человеческий живот. Но на что наткнулся его кулак? Верно, на твёрдый корпус. На твёрдый, как пластик, соответственно. Вот и губы по логике вещей должны были быть твёрдыми. Но либо Ричард и впрямь какой-то особенный андроид, либо у них у всех такое, но губы у него были мягкими, схожими с человеческими. И на вкус даже не были похожими ни на силикон, ни на пластик, ни на что-либо искусственное. Обычные губы. И целовался Ричард неуверенно, неумело, а вкупе с тем, что и сам Гэвин давно никого не целовал — он вообще нежно так выражать свои чувства не умел, он обычно не целовал, а слегка покусывал, — то выходило совсем уж неловко. Да и покусывать было бы странным, а странности в и без того странный вечер добавлять ещё больше не хотелось совсем. Мужчина приобнял «андроида» за шею, невольно приподнимаясь на носочках, зарываясь пальцами в волосы. Он впервые целовался с тем, кто был выше него, пусть и ненамного, но выше. Он полагал, что это будет неудобно, но нет, даже наоборот. Поцелуй выходил под стать вечеру — странным. Не тем, что он был между заядлым ксенофобом и андроидом, а сам по себе. Он был слишком нежный, слишком тягучий, слишком плавный, что Гэвин, как бы он не любил это выражение, но тонул в этом. Удивительно, что теоретически неспособное на проявление нежности и ласки создание — Ричард — дарило эту самую ласку и нежность даже больше, чем какой-либо человек, с которым Рид хоть раз в своей жизни связывался. Где-то сбоку раздалось крайне раздражённое шипение Пидрилы. Гэвин медленно отстранился. Не хотелось этого делать, но котяра опять бугуртит, наглой и жирной морде снова что-то не нравится — надо же успокоить. Гэвин глянул в сторону кота. Тот, нервно мотая хвостом из стороны в сторону, смотрел на них с Ричардом, смотрел с прищуром, со сверкающим раздражением в светлющих глазах. Он что, заревновал, пидор эдакий? — Ты чё завёлся, пидр пушистохвостый? — ласково пробормотал Гэвин, присев и протянув руку к животному. Тот, само собой, не замедлил рысцой подбежать к хозяину и доверчиво потёрся о протянутую ладонь. А потом принюхался к ней, зыркнул на севшего рядом с Гэвином Ричарда и опять зашипел. Человек покосился на «андроида», «андроид» в ответ покосился на человека. И оба более чем укоризненно уставились на кота. — Не начинай это опять, — преспокойно улыбнулся Ричард. — Мы же уже разговаривали с тобой на эту тему, и ты всё даже понимал, почему опять нервничаешь? Говорил он это расслабленно, как и в прошлый раз, когда кота успокаивал, но только сейчас без некой механичности в голосе, которая, естественно, имела место быть ранее. Сейчас всё звучало человечнее, легче, умиротворённее. Гэвин даже невольно заслушался. Как и Пидрила, который опять, стоило Ричарду начать с ним говорить, угомонился и стал внимательно его слушать. Что с этим засранцем не так? А что не так с его хозяином? Нагло мотнув хвостом, Пидрила вдруг развернулся и, гордо виляя задницей, попёр на кухню. Там Гэвин на столе пончики как раз оставил, не исключено, что котяра не пренебрежёт шансом их стащить. Ну, жопа потом слипнется — сам виноват в этом будет. — Он успокоился, детектив, — почти радостно прошелестел Ричард, вновь обращая свой взгляд на Гэвина. «Детектив». Раньше это слово слух не резало, но вот теперь… А теперь всё изменилось. Точнее, всё изменилось ещё тогда, почти семь месяцев назад, когда, тогда ещё РК-900, только появился на пороге полицейского департамента. Уже тогда стоило начать бить тревогу, но нет, эта «девятка» — обычный андроид, пусть и более навороченный, чем его предшественник, машина, способная лишь выполнять приказы. Но это не так. Уже нет. — И сделай одолжение, — впервые за столько недель Гэвин слабо улыбнулся — кажется, он совсем разучился это делать, — называй меня по имени. Эти все «сэр, «детектив», «мистер» оставь для работы — тут зови только по имени. Диод, вновь ставший спокойно голубым, мигнул недолго жёлтым. — Тут… — протянул Ричард, медленно моргнув. — Я остаюсь? И опять улыбнулся, и опять на щеках появились чёртовы ямочки, будь они трижды неладны. Гэвин, судорожно выдохнув, просипел: — Ну, тебе же всё равно некуда идти. Не то чтобы я о тебе прям забочусь, но после того, что с тобой произошло ты типа… Короче да, остаёшься. И поправил сползший с плеча пиджак. — Вы в нём ходили со дня моей смерти, Гэвин? — Иди ты, Рич!

***

Андроиды не спят. Даже после девиации — она не способна исправить строение организма, примерно так же, как не способно настроение у человека сменить ему, например, руку на ногу. Не спал и Ричард. Для вида он, конечно, мог уйти в спящий режим, но для чьего вида? Пидрила дрых под боком у Гэвина, сам Гэвин наверняка уже десятый сон видел — было не перед кем строить из себя того, кем не являлся. Человека. Он усмехнулся. Ранее, буквально месяца два назад, Ричард считал, что девианты, которые, собственно, девиантнулись из-за каких-то чувств к человеку — глупцы, наивные и недалёкие. Ладно, всё понятно с теми девиантами, кто стал ими, увидев несчастный случай, несправедливое обращение, трагедию, которые испытали потрясение — с ними всё ясно-понятно. А вот с теми, кто переставал быть машиной просто потому, что «наверное, очень может быть, вполне возможно» они что-то начали испытывать к человеку… Ну, глупо. Правда сейчас это таким уж глупым не казалось. Потому что напротив лежит Гэвин, прижимая к себе кота, а Ричард, будто заворожённый, аккуратно гладит его по голове, чувствуя, как внутри будто бы что-то тёплое разливается, что-то приятное. И ему это нравится. То, что произошло сегодня, было восхитительно. Ричард не знал, что именно из всей бури событий восхитило его больше всего: то, что утром он проснулся, а напротив сидел довольный Элайджа Камски; или же то, как просто Гэвин принял его обратно? Честно, он готовился к скандалу, как минимум, или хотя бы к сильному удивлению. К очень сильному. Но что в итоге — Гэвин мало того, что более-менее спокойно отреагировал на возвращение, так ещё и… Всё-таки андроиды могут смущаться — Ричард на себе это познал. Это приятно и неприятно одновременно, чувствуешь себя голым перед толпой народа, хотя перед ним был всего один человек. Близкий, тот, из-за которого, собственно, весь сыр-бор и произошёл. Ричард внимательно вгляделся в лицо Гэвина. Спокойное, умиротворённое, безмятежное — можно сотню синонимов подобрать, но всё равно точно не опишешь — это чувствовать надо. И Ричард чувствовал. Чувствовал себя наконец в своей тарелке, на своём месте, дома. Это было так странно, так удивительно, но так приятно. Будучи роботом — Ричард только сейчас это начал понимать, — он будто бы был заперт в собственной оболочке. Бездушная машина, способная лишь исполнять приказы и просто быть сторонним наблюдателем за тем, как живут другие, как чувствуют другие, как любят другие. Но тогда это казалось нормой — сейчас же виделось отклонением. Как он мог быть просто машиной? Вот как? Ричард нежно провёл пальцем по почти незаметному шрамику на носу Гэвина, а внутри будто бы пресловутые бабочки из художественной литературы, в которой любовь описывается, вспорхнули. Слишком много эмоций, чувств, противоречий в программе, слишком много всего непонятного, неясного, необъяснимого, того, с чем справиться в одиночку невозможно. Но наступит завтра, и в нём Ричард один не будет. Рядом, как и всегда, будет Гэвин, но только «завтра» он будет куда ближе — сегодня шаг навстречу был сделан ещё тогда, когда он коснулся подрагивающими пальцами ладони его, Ричарда. В «завтра» будут чувства, будет то, за что боролся Маркус, за что гиб их народ, за что Ричарда могли разобрать на кусочки, а разум оставить в «забвении» или же уничтожить. В «завтра» будет то, что он отказывался понимать и принимать. До недавнего времени, само собой. Гэвин буркнул что-то сонно-неразборчивое и, придвинувшись, ткнулся носом в грудь Ричарда. И опять внутри запорхали бабочки. А сам же Ричард, аккуратно прижав к себе мужчину, зарылся носом в пахнущие шампунем мягкие пряди волос. Где-то опять недовольно забурчал Пидрила. «Да, твоя кличка полностью оправдывает тебя», — с неким удовлетворением подумал Ричард и, скосив глаза на котяру, который уже недовольно бил хвостом по простыне, протянул к нему ладонь, успокаивая. И кот, ну надо же, успокоился, аккуратно водрузив тушку между Гэвином и Ричардом. Но всё ещё ревниво и недовольно косился глазюками на того, с кем ему, судя по всему, хозяина делить придётся. — Ты войны что ли хочешь? Пидрила прищурился довольно, будто бы дав положительный ответ. — Ну, — Ричард ухмыльнулся, — победа всё равно будет за мной. И лишь ближе прижал к себе свернувшегося в клубочек, словно котёнок, Гэвина.