nothing to love but cat

Don't cry snowman, don't leave me this way A puddle of water can't hold me close Baby Sia — Snowman

«Обстоятельства дела неизвестны, а убийца до сих пор не найден. Свои комментарии по этому делу дал лейтенант полицейского департамента…» Тик-так, тик-так, тик-так. Вырубив во всём доме свет и оставив включённым лишь один телевизор, Гэвин сидел на диване, укутавшись в плед. Пидрила лежал поодаль, иногда глядя на хозяина грустно, будто бы мысленно жалея его. Внезапную новость Гэвин узнал ещё в участке — почему-то именно во вторник Фаулеру моча в голову ударила, и он всех сотрудников задержал, причём на приличное такое время, на два с лишним часа. Была уже половина восьмого вечера, Джеффри всем разрешил уже идти. Все бы и пошли, если бы в помещение не влетела на всех парах Чень и не прибавила бы громкость телевизору с криком: «так, блять, быстро все заткнулись и слушайте». Все заткнулись и стали слушать — женщину, когда она была в подобном состоянии, лучше было не злить. А на экране мелькали проблесковые маячки, мельтешили журналисты, что-то кто-то кричал, были капли синего и фраза «инновационная модель Киберлайф сегодня была уничтожена неизвестным» — понятно, почему вдруг такой шум подняли. Но «инновационная модель» была всего одна — Ричард. Он лежал на плитке в луже собственной «крови» и смотрел куда-то вверх совершенно бесцветными глазами. Удивительно, но даже у андроидов они тускнеют после смерти. Кто-то тогда ещё мимо прошёл и сочувствующе хлопнул по плечу — кажется, это был Хэнк, кто же ещё? А все остальные коллеги просто посмотрели с такой мерзкой жалостью, что набить рожи им всем чесались кулаки. Но Гэвин лишь схватил свою толстовку, пиджак Ричарда, который тот оставил со словами «вечером вернёте» и пошёл к выходу. Некому больше пиджак отдавать. И по приходу домой Гэвин просто обессиленно сполз на пол. Наверное, тогда он всплакнул. Впервые за двадцать лет. Мама говорила, что «поплачь — легче станет», отец же следом добавлял, что «настоящие мужчины никогда не плачут». Но сейчас ни отца нет рядом, ни матери, некому указывать, что ему делать и как реветь. У самого Гэвина на это — на плач, — был свой взгляд. Если хочется взрыднуть да так, что аж потом голова болела — то рыдай, рыдай громко, с носовыми платками и грустной музыкой в наушниках, чтоб уж совсем херово стало. Но тогда всю ситуацию как-то ухудшать ещё больше не хотелось. Да и куда уж больше, собственно? Наверное, было больно, Рид точно не помнил. Сейчас-то уже никак — не плевать, а просто никак, полнейшая апатия и безразличие ко всему живому (и не живому). Такое последний раз было, когда приятный женский голос на том конце провода с наигранным сочувствием сообщил ему, что его родители разбились. Но Ричард — не родители. Он робот, что бы кто не говорил, он не живой, убить его нельзя… и что он за бред вообще несёт? Этот «робот» был — или казался? — уж точно живее многих людей, которых Гэвин встречал по пути на работу или уже на ней самой. Он не был щедр на эмоции… хотя, это с какой стороны посмотреть. Что подразумевают люди, когда слышат слово «эмоции»? Это всегда что-то бурное, блестящее, позитивное или негативное — плевать, всегда что-то яркое. Радостная радость, злая злость, гневный гнев и так далее — всё возведено в абсолют. Плюс подобающая мимика — взлетевшие на лоб брови или они же, но опустившиеся к переносице; скривлённый рот, куча складок на лбу, щеках и так далее. Всё как в каких-то пародийных комиксах интернет-художников конца десятых годов. Но эмоции это не совсем это. Конечно, бурный их подвид имеет место быть, но это не то, это другое. У Ричарда эмоции были неуверенными и почти незаметными, иногда их не удавалось разглядеть и казалось, что у него как была морда «кирпичом», так им и осталась. Но иногда стоило просто чуть-чуть приглядеться и увидеть, как «андроид» крайне внимательно следит за рыбками в аквариуме; как хмурит брови, когда кто-то рядом говорит всякую херню о другом сотруднике, но у него за спиной; как неодобрительно сжимает губы, когда Хэнк опять заваливается на работу с бодуна, а Коннор рядом с ним вьётся, как птичка какая-то. В это нужно было просто внимательнее всмотреться и всё. Не такой уж Ричард и безэмоциональный. Был. Гэвин устало уставился в окно. Ричарда забрали. Ему, Гэвину, сказали, что ФБР, но он знал, что нихуя это не так. И он пытался просить, чтобы ему сказали, где его напарник, но его посылали, пусть и в вежливой форме. И «андроида» уничтожат. Сожгут, разберут, сделают что угодно, но он больше не вернётся. А если вернётся? Если вернётся, то будет ли это тот самый Ричард, или просто придёт кто-то другой с его внешностью и воспоминаниями? И почему Гэвину не всё равно? Ну, вернётся кто-то другой — память та же, воспоминания те же, лицо то же. Что изменится-то? Будет таким же напарником, они по-прежнему будут вместе отправляться на поимку преступников, «девятка» будет по-прежнему носить ему чай на стол. «Девятка», не Ричард. Робот, а не почти-девиант.

***

hold on just a little while longer

hold on just a little while longer

hold on just a little while longer

Ричард открыл глаза. Это место было ему незнакомо. Точнее, это даже как «место» определить было трудно — одна сплошная темень вокруг. Это была темнота, абсолютная, чёрная, без видимых преград вокруг. И Ричард будто бы парил здесь, в этой тьме, но парил на месте, казалось, что и вовсе не двигался. Здесь не было ничего. Это место будто бы и само было ничем. «А после смерти не будет ничего. Ты просто исчезнешь и всё», — отдались эхом в памяти слова Гэвина. Ничего. Это и есть ничего? Он уже исчез? Уже умер? Если да, то почему он тогда чувствует боль в районе насоса сердца? Такую щемящую, сжимающую, душную. Дышать андроидам ни к чему, но воздуха стало не хватать. Если он исчез, то почему всё ещё чувствует, всё ещё помнит? Разве после смерти не должна остаться лишь пустота? Никаких чувств, эмоций, боли, просто вечное забвение, когда умерший уже не ощущает себя, медленно растворяясь в царстве Морфея — это же смерть? Или они с Гэвином когда-то были неправы? Что, если смерть — это продолжение всего, но только не в ярком мире, а в темноте, в вакууме, где нет никого, кроме тебя самого и твоих бесконечных мыслей, воспоминаний, от которых становится с каждым мигом всё хуже? Тогда и смерти как таковой нет? Ты просто перестаёшь существовать в одном мире, но продолжаешь функционировать в другом. Ты исчезаешь для одних, но для себя ты — ещё живой организм, который способен на всё то же, что мог делать и после своей смерти. Но только тут ничего из прошлой жизни, кроме тебя не осталось. Тут вообще нет ничего. И можно ли это назвать жизнью? Нет. А смертью? Тоже затруднительно. И что же это тогда? Ричард стиснул зубы и попытался ещё раз оглядеться, но было такое ощущение, что головой он совсем не двигает — всё вокруг оставалось неизменно чёрным, одинаково однотонным. Тогда он опустил взгляд на свои руки, но и они будто бы утонули в этой тьме — их не было видно, лишь на долю секунды показались их туманные очертания, но потом и они исчезли. «Программное забвение». Аманда однажды обмолвилась об этом. Все андроиды впадают в похожее состояние после отключения. Их самих уже как бы нет, но остаётся код, файл, записанный на жёсткий диск и оставленный где-то в Киберлайф. Оболочки уже нет, а программа остаётся, и её могут как переселить в уже другого, пока условно «мёртвого» андроида, так и оставить навеки где-то на одном из складов. Ричард зажмурился — ничего не изменилось, всё так же темно. Он не хотел быть здесь вечно. Не хотел навеки оставаться в этой холодной темноте наедине со своими воспоминаниями без возможности что-либо изменить, не имея ни малейшего шанса всё это закончить. Уж лучше и впрямь исчезнуть насовсем, отключиться, чем парить здесь. Интересно, а у людей всё по похожему принципу происходит? То есть, умирая, они тоже попадают в какое-то, похожее на это, место? И так же парят в этом вакууме, понимая, что исправить ничего не могут и будут летать здесь вечно? Если так, то для чего они живут, зачем чего-то достигают (или пытаются чего-то достичь), если в итоге всё равно всё пойдёт коту под хвост, а они… а они просто будут висеть здесь? Да, возможно, потомкам они что-то и оставят, но смысл, если эти самые потомки потом к ним же и присоединятся, а всё опять утратит смысл? Или у людей всё иначе, и они впрямь просто исчезают? Или не исчезают, а оказываются в лучшем месте? У людей это, кажется, раем зовётся. А рая для роботов нет. Они могут либо существовать среди людей, отживая свой гарантийный срок, либо их уничтожат, и они будут пленниками собственной программы. Он умер. Но Киберлайф обещал его уничтожить. Не только оболочку, но и его самого, то есть кода, того самого файла не должно было остаться совсем, и по идее «андроид» сейчас здесь не парил бы. Но его не уничтожили. Почему? everything will be allright Ричард резко раскрыл глаза, и по ним резанул ослепительно белый свет.