Напиши на моём запястье

Двадцатипятилетний художник, Энакин Скайуокер, стоял напротив широкого полотна в картинной галерее и не мог поверить своим глазам. Подобные шедевры действительно существуют?.. Даже сейчас, спустя столько лет, он помнил, как смотрел на холст и видел очерченные масляными красками контуры собора Саграда Фамилия, его уходящие в небо шпили и лучи солнца, проходящие сквозь недостроенный каркас здания. Один из самых известных соборов Испании был запечатлён на этом полотне как будто не кистью, а глазами самого художника. Утопающий в предсумеречных вечерних лучах, он одновременно возвышался над городом, как бы показывая своё превосходство. Описанный в тусклых розовых и персиковых тонах, собор казался пристанищем какого-то необыкновенного, высокого чувства, о существовании которого Энакин ещё знать не мог, но присутствие которого он чувствовал в каждом мазке, в каждом повороте кисти, в каждом вздохе художника, в каждом его отчаянии и радостной улыбке. Он был более, чем уверен, что художник писал свой шедевр в таких же меланхоличных настроениях, коими было пропитано полотно. Автор наверняка смотрел на собор, сидя на крыше какого-нибудь жилого дома, находившегося неподалёку отсюда, и писал его расслабленной рукой, возможно, решив сделать это в секундном порыве, сиюминутном вдохновении. И Энакину казалось, что с этим собором связана какая-то вечная история, воспоминание о которой автор вложил в неодушевлённое полотно, наградив его теми моментами, которые, вполне возможно, изменили его жизнь навсегда. — Энакин? Ты идёшь? — окликнула его Падме. — Если мы будем стоять у каждой картины полчаса, мы ничего не успеем посмотреть. В ответ Скайуокер бросил одинокое «ага», приложив усилия, чтобы покачать головой, пока Падме, потянув его за руку, пыталась подвинуть в сторону. Кинув последний, прощальный взгляд на картину, он попрощался со шпилями Саграда Фамилия и успел обратить внимание на имя автора — Оби-Ван Кеноби. Тогда он и не заметил, как инициалы отпечатались в его голове. Однако именно они, именно тот обращённый к картине взгляд положили начало самой лучшей истории в жизни Энакина.

***

Падме сделала глоток клубничного коктейля, слегка закусив трубочку. — Что тебе больше всего понравилось на выставке? Энакин пожал плечами. Он рассматривал каждую картину настолько подробно, что его подруга уже начинала скучать, не понимая, как другие художники могут проводить бессчетное количество времени, изучая каждый мазок, каждую игру тени и света, и не упиваться скукой. — Все произведения были по-своему превосходными, — пространственно ответил он, скрещивая руки на груди. — Но ведь что-то должно было запасть тебе в душу. И Энакин вновь вспомнил ту картину в розовых и персиковых тонах, картину с изображением одной из величайших построек современности — полотно под названием «Собор Святого семейства». Как ни странно, ему было дано такое очевидное имя. Хотя он был уверен, он точно знал, что за созданием этой картины кроется целая история, которую он будет обязан узнать. И Энакин честно ответил на вопрос. Они с Падме приехали в Барселону на две недели, давно мечтая выбраться за границу. Накопив достаточно денег, они сели на борт самолёта и опустились в город, наполненный солнцем, чтобы провести здесь счастливую неделю, наслаждаясь яркой атмосферой и тёплым летним воздухом. На их счастье, в городе стояла жара, а солнце безостановочно палило, и они часто спасались от неё у питьевых фонтанчиков и проводя время в музеях, где температура воздуха была оптимальной. Они были не более чем друзьями. Эту установку Энакин выказал уже давно, ещё когда они оба учились в одном университете, пусть и на разных факультетах. После неудачных попыток завести с ним роман Падме поняла, что её знакомый — не из тех людей, с кем можно будет проводить вечера, любуясь на звёзды, и стыдливо прятаться по углам, даря друг другу сладостные поцелуи. Ей эта затея точно не виделась возможной. Потому что однажды она увидела, как Энакин ласково держит в руках подбородок юноши и дарит ему ласковый поцелуй. Тогда она испытала небольшое разочарование — и, возможно, облегчение. Хотя бы понимая, что Энакин игнорировал её не просто потому, что его не привлекала её внешность. Поэтому они были просто друзьями. И сейчас, когда Падме наслаждалась сладким вкусом коктейля, она радовалась этому, просто потому, что у неё был такой хороший приятель.

***

Тем же вечером Энакин, оставив Падме в одиночестве, вооружился ноутбуком и вбил в поисковик браузера два слова, составлявших имя запомнившегося ему художника. Оби-Ван Кеноби… Это было столь необычное, но одновременно такое мелодичное имя, что, казалось, должно было родиться в другой Вселенной, а может, в самом святом соборе, что украшал полотно. Найти информацию, связанную с художником, было несложно — благодаря его имени. Уже скоро Энакин узнал адрес его студии, в которой он, как на выставке, размещал свои шедевры и позволял людям бесплатно смотреть на них — кто знает, может, кто-нибудь и купит. На следующее утро Скайуокер, как только поднялся с постели, взял в руки свой планшет для рисования, с которым не расставался даже в отпуске (а если подвернется какой-то пейзаж?! Грешно не отобразить его на холсте), сложил кисти, краски и излюбленный блокнот в рюкзак и покинул отель, пока солнце кидало свои первые лучи на едва проснувшийся город. Он не предупредил Падме — девушка могла проспать до полудня — и, вооружившись навигатором, отправился к нужному дому. Он сел в трамвай, прислонившись головой к окну, и осматривал утреннюю Барселону с её наплывающими туристами и уличными торговцами сувениров, её старыми постройками, переклюкающимися с современностью. Он остановился в километре от парка Гуэль и наконец встретился лицом к фасаду двухэтажного особняка. Достаточно скромный, окрашенный в бежевый цвет, он стоял в окружении скудного сада с парой-тройкой деревьев, кустарников и едва живыми цветами в клумбах. В тени, под навесом, рядом со входом, в рамках или на мольбертах покоились прекрасные пейзажи, и в их меланхоличности Энакин узнал кисть одного-единственного художника. Все полотна как будто были залиты тёплым и мягким светом, лучами вечернего заката. Даже морские волны на побережье, спокойно накрывая песок, отличались розоватым оттенком. И как они были прекрасны! Энакин, получивший систематическое образование и бывший чуть ли не самым лучшим художником в своём университете, понимал, что мастерство, изображённое на полотнах, достойно самых великих музеев и самых больших наград. Он прошёл чуть вперёд. Крыльцо возле входной двери украшали небольшие кашпо и одинокая лавка, прямо над дверью висел чёрный металлический фонарь. Энакин успел разобрать цифры, обозначающие номер дома. Собравшись с духом, он положил палец на кнопку звонка, но как только он захотел нажать, дверь открылась и ударила ему прямо по носу. Инстинктивно издав еле слышное «ау» и схватившись за нос, он отошёл, жмурясь от боли, но потом поднял взгляд. Прямо перед ним, с большой рамкой в руках, стоял мужчина чуть ниже его ростом, с короткой светлой бородой и пшеничными волосами с рыжим отливом, зачёсанные назад. — Кто вы и что вы хотели? — устало проговорил он, изучая Энакина. Тот растерялся от неожиданности. — Вы — Оби-Ван Кеноби? — Скайуокер выгнул бровь. — Допустим, и я, — мужчина покачал головой. Его взгляд так и заставлял договорить свои слова побыстрее и уйти отсюда. — Я… Я увидел вашу картину на выставке… — он пытался куда-нибудь кинуть взгляд: смотреть на Оби-Вана было тяжело. — И мне так понравился ваш стиль, что я… — Решили ещё картины посмотреть? — Да… — Энакин почесал макушку и мысленно поблагодарил Кеноби за подсказку. — У вас не получится. Прямо сейчас я убираю их. Все до единой, — мужчина слегка оттолкнул его и спустился вниз по крыльцу. — Но… почему? — Энакин растерянно раскинул руки в сторону. — Они отвратительны, и я не хочу, чтобы люди их видели. Скайуокер был в шоке. Как вообще можно плохо говорить об этих шедеврах, да к тому же называть их отвратительными?! — Но они прекрасны! — Вы ничего не смыслите в искусстве, раз находите их хоть каплю хорошими. Энакин не знал, что ответить. Он подбежал к Оби-Вану и попытался остановить его. — Вы даже не подозреваете, каким обладаете мастерством! — возразил он. — Пожалуйста, мальчик, отстань от меня, — вздохнул Кеноби. — Только художник решает, что ему делать со своими картинами. А вот это, — Оби-Ван указал на полотна, — картинами назвать сложно. — Это совсем не так, вы должны знать это. — От твоих слов я не изменю своего мнения. А если хочешь помочь — подержи, — Кеноби подал ему деревянную рамку и попытался снять холст с мольберта. — Свою единственную более-менее приличную работу я продал музею, чтобы больше никогда её не видеть. — И что вы сделаете с ними? — Попытаюсь продать в интернете, если не получится — выкину. Энакин округлил глаза. Его сердце бешено билось под кожей. Нужно было предпринимать срочные действия. — Отдайте их мне, — выдал он, сам не понимая, что говорит. Оби-Ван в изумлении обернулся, нахмурив брови. — Да чего тебе надо от меня? — На. научите меня рисовать. Пожалуйста. Вот так, как вы, — на одном дыхании проговорил Энакин; по лбу катились капли пота. — Чтобы ты никогда ничего не добился в жизни? Ты рисовать хоть умеешь? — усмехнулся Кеноби, вернувшись к своим картинам. — Я окончил художественную школу и учился на факультете живописи, — Энакин гордо выпрямил спину и уставил руки в бока. — Тогда зарабатывай себе на жизнь, а не прохлаждайся у бездарного недо-художника, который потратил большую часть своей жизни на то, что не пригодится никогда. Я только зря тратил краски и холсты. Пожалуйста, уходи отсюда, парень… — и Оби-Ван, качая головой, с мольбой во взгляде посмотрел на Энакина. И тот решил уступить — но ненадолго. Бросив короткое «ну ладно», он опечаленно вздохнул и свернул за угол, за которым скрывались входные ворота. Вот только он не покинул территорию, а припрятался за домом, куда выходили окна второго этажа. Спустя некоторое время он услышал, как дверь с шумом захлопывается и мужчина поднимается по каменной лестнице наверх, тяжело дыша и ругаясь. Энакин, быстро скинув свой рюкзак, смог зацепиться за водосточную трубу и, опираясь о выступы из стен, смог забраться на полметра вверх, затем — на метр, а потом, несколько раз чуть не упав, опёрся о жестяной подоконник и решётку на окне. Отсюда виднелись полуприкрытые белоснежные занавески. Энакин тихо постучал по стеклу. Тут же оно открылось, и наружу высунулось недовольное лицо Оби-Вана. — Я даже спрашивать не буду, как ты сюда залез. Что тебе надо от меня? — Пожалуйста, раз вы считаете, что ваши способности бесполезны, то передайте их хотя бы мне! — взмолился Скайуокер. — У меня впереди столько возможностей! Оби-Ван вскинул бровь. — И ты ведь не отстанешь от меня, так ведь? Энакин покачал головой. — О господи… За что мне такая морока в эту жару?! Ладно, бери свой рюкзак и заходи. Умоляю, только через дверь. Лицо Энакина просияло в улыбке. Минутой позже он уже сидел прямо перед мольбертом в большой комнате-студии, посреди растянутых драпировок, открытых банок с масляными красками, испачканными кистями и многочисленными холстами. Эта комната напоминала райский уголок художника, где было всё для счастливого творчества: наверное, Кеноби хорошо потратился, когда решил оборудовать свою собственную студию. На стенах смогли уместиться парочка его пейзажей, кое-какие наброски, прикреплённые кнопками, парочка фотографий города. Оби-Ван встал прямо позади Энакина, почти вплотную, и направил его взгляд к окну. — Скажи пожалуйста, что ты видишь вдалеке? Что-то особенное? Скайуокер вздрогнул: в полусотне метров от особняка возвышался собор Святого Семейства, иначе известный под названием Саграда Фамилия. Энакин тут же оповестил об увиденном своего «учителя». — Тогда набросай его, — произнёс Кеноби и, увидев на себе удивлённый взгляд Скайуокера, повторил. — Давай-давай. Или твои двадцать лет живописи тебя ничему не научили? — Я не смогу нарисовать его так же хорошо, как вы, мистер Кеноби. — Оби-Ван, пожалуйста. Просто Оби-Ван. И всё ты сможешь. Ну-ка, дорогой, давай, — Энакин вздрогнул. — Да ты перестанешь дрожать?! — Простите, простите, хорошо, давайте, — и он приподнял руку с заточенным карандашом. Затем гордо уставился в окно. Оби-Ван накрыл его ладонь своей и направил на центр холста. — Начинай отсюда, — он говорил это прямо над ухом Энакина, обжигая своим дыханием кожу на шее, отчего юноше становилось не по себе. — Ты должен знать, как перерисовывать, не правда ли? — учитель хмыкнул. — Просто берёшь, и… — он свободно вёл руку Энакина, превращая следы от грифеля на бумаге в задатки шедевра. — Ты должен полностью сосредоточиться на объекте. Ты должен не только подмечать малейшие его детали, а то, как на них падает свет, как эти самые детали переливаются в лучах солнца. Когда египтяне строили усыпальницы фараонов и менее значительных аристократов, если можно их так назвать, они пробовали играть с поверхностью камня, высекая на них иероглифы и пиктограммы, причём разделяя их в рельефе. Некоторые оставались выпуклыми, другие — впалыми, третьи — на уровне камня. И когда свет от солнца попадал на них, то тени раскидывались по разным углам, создавая иллюзию: фигуры казались живыми, движущимися. Так и с рисунком. Ты оживляешь объект, а не изображаешь его в статике. Бери пример с египтян: они всегда старались показать объект в его вечности, а не в минутном состоянии. Энакину плохо было видно находящийся отсюда собор, поэтому пришлось жмуриться. Как только Оби-Ван заметил это, он тут же произнёс: — Рисуй так, как видишь. Видишь расплывчато — так и изображай. Ты выйдешь на технику размытого рисунка, могу поспорить, ты ещё никогда в жизни так не делал. «Словно мысли прочитал», — подумал Энакин. Спустя несколько минут он увидел, как на холсте, окружённый деревьями и крышами домов, выходит собор, гордо смотрящий на особняк Оби-Вана. И как туманная дымка карандаша обволакивает Саграда Фамилия в тусклом утреннем свете. Энакин не мог поверить своим глазам — он нарисовал это сам?! Да, с небольшой помощью Оби-Вана и его постоянным руководством, но… сам. В этой картине проглядывались те самые черты, что составляли полную композицию пейзажей Кеноби. Вглядываясь в них, следя за ними глазами, как будто если бы Энакин проводил по них пальцем и ощущал своей кожей, он мысленно продолжал их и уже составлял полноценный пейзаж, а не один набросок. — Ну, молодец, — выдал под конец работы Оби-Ван. — У тебя получилось скопировать мой стиль. — Под вашим надзором, — напомнил Энакин. Оби-Ван не ответил. Равнодушно вскинул бровь и, облокотившись о подоконник, выглянул в окно. А затем предложил: — Ты, может, голоден? Или пить хочешь? Ты просидел здесь у меня больше двух часов. — Ну, воды, может… или сок. — Сколько тебе лет? — Двадцать пять. — Пойдём. Кеноби вышел из комнаты, не дожидаясь Энакина. Не сказав ему и слова, он одним лишь взглядом попросил следовать за собой, и Скайуокер беспрепятственно его послушал. Они спустились по каменной лестнице, построенной ещё, наверное, в начале прошлого века, и оказались в небольшой кухне. Оби-Ван открыл низкий шкафчик и достал бутылку со светло-коричневой жидкостью внутри. Затем разлил её по двум стаканам и один протянул Энакину. — Что это?.. — удивился тот. — Глинтвейн. Не притворяйся, что никогда его не пил. — Если честно, я редко пью алкоголь, — застенчиво признался Энакин. — Знакомство с художником — повод выпить, — Оби-Ван подмигнул. И они сделали глоток алкогольного напитка. Скайуокер тут же почувствовал, как его тело, до этого бывшее напряжённым и твёрдым, как струна, расслабилось и немного обмякло. Теперь он не испытывал той дрожи, которая одолевала им с самого начала. Он выдохнул и облокотился о столешницу барной стойки. — Спасибо. — Да не за что. Оби-Ван достал из заднего кармана сигарету и, поднеся её ко рту, зажёг. По кухне тут же прошёлся запах дыма. Обычно Энакина воротило от этого запаха, но сейчас он даже не обратил на него внимание. Он смотрел на то, как эстетично Оби-Ван Кеноби держал в руках эту отвратительную вещицу и смотрел куда-то вправо, вверх, о чём-то задумчиво размышляя. Он опирался руками о поверхность шкафчика, и его едва загорелые руки виднелись из-под рукавов рубашки-поло. Бежевые штаны аккуратно покрывали крепкие ноги. Этот художник выглядел как профессиональный пловец, а не творческий деятель. Энакин мгновенно нащупал в заднем кармане свой блокнот. У него была привычка делать зарисовки — везде, в любой ситуации, даже за одну минуту, даже если вагон метро, в котором он едет, был битком забит. — Теперь ты отвяжешься от меня? — спросил Оби-Ван, затягиваясь сигаретой. Энакин через силу кивнул, Кеноби прикрыл глаза. — Тогда я советую идти тебе прямо сейчас. Ты ведь в отпуске здесь, не так ли? Наслаждайся Барселоной, парень. Это ведь один из самых загадочных городов в мире. Энакин попытался обнять его на прощание и поблагодарить за урок, даже предложил сходить куда-нибудь вместе и пропустить по стаканчику коктейля, но Оби-Ван отказался, лишь холодно пожав ему руку. — Прощай, — прошептал он. И Скайуокер покинул особняк, забрав рюкзак, планшет для рисования и блокнот. Но он оставил карандаш на столешнице, чтобы снова вернуться в это место. Когда-нибудь. Хотя бы один раз.