Секрет черного шелка

Unanständige Details

Сон Доры был тревожным и рваным. Обрывки сновидений накатывали, как волны — резкие, пугающие. Дора бежала сквозь белесый туман, спотыкаясь о незримые корни, задыхаясь от густого, липкого воздуха. Он обволакивал кожу, как мокрая марля, — тяжелый и безжалостный. Деревья вокруг теряли форму, расплывались в молочной дымке; даже собственные руки, поднятые перед лицом, казались чужими — размытыми, неосязаемыми. А еще ей снился Райнхард. Ее пальцы впивались в ткань его рукава, цеплялись с отчаянной, почти безумной силой. Но он освободился одним легким движением — будто стряхнул пыль. — Райнхард… Он не оглянулся. Просто шагнул в туман, растворился, оставив после себя лишь ледяную пустоту под ребрами и ком в горле, который не проглотить, и страх быть брошенной. Отвергнутой. Ненужной. А потом — удар холодного разума. Мысль, которую Дора себе повторяла перед сном: «Любовная связь — это риск. Риск — это потеря денег. А деньги — это единственное, что между вами действительно важно. Точка». Дора прикрыла глаза ладонью, словно пытаясь стереть остатки сна. Перед её внутренним взором всплыла тайная комната в ресторане «К последней инстанции»: приглушённый свет, терпкий аромат чая с флердоранжем и собственные тогдашние размышления о Райнхарде. Ещё тогда Дора чувствовала — за его безупречной внешностью скрывается что-то скверное. И как же она оказалась права. Пренебрежение к женщинам? Безусловно. Пристрастие к крепким напиткам? Разумеется. Цинизм? Тут и сомневаться не приходилось. Дора поднялась с кровати. Холод паркета под босыми ногами — ясный, отрезвляющий. Умывалась медленно, с закрытыми глазами, пока ледяная вода не смыла последние клочья сновидений, словно дождь смывает паутину. Оделась на автомате: корсет затянула чуть туже, чем нужно. Перед выходом Дора на секунду замерла у зеркала, поправляя воротник: никакой дрожи в пальцах, никаких лишних мыслей, только работа. Коридор отеля дышал тишиной, только каблуки отбивали чёткий ритм по мраморному полу. Дора постучала в номер Райнхарда, но никто не ответил, и тогда она зашла. Было не заперто. Комната дышала безупречным порядком — ни пылинки, ни одной лишней вещи, ни малейшего намёка на человеческую небрежность в расположении предметов. Не в силах сдержать любопытство, Дора медленно прошлась вдоль помещения, цепляясь взглядом за детали. Её внимание привлекла книга на письменном столе — томик лежал раскрытым рядом с чернильным прибором, страницы слегка помяты на углу, будто кто-то часто возвращался к определённому месту. Наклонившись, Дора перевернула корешок: «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого». Дора не читала эту книгу, но из подслушанных разговоров она знала, о чём она. Губы непроизвольно сложились в едва уловимую усмешку. Ну конечно. Разве мог Райнхард читать что-то иное? Её пальцы сжали страницы чуть сильнее, чем следовало. Все эти полумаргинальные идеи, это ядовитое отрицание добродетели, нападки на религию и вызов всему, что люди веками называли порядочным. И ведь Райнхард наверняка воображал себя одним из тех «сверхлюдей», что стоят по другую сторону морали. Резкий скрип половицы разорвал тишину. Дора вздрогнула, книга так и осталась раскрытой в её руках. Из полумрака спальни появился Райнхард — бледный, с тенью нездорового румянца на лице. Он двигался с неестественной осторожностью человека, знающего, что любое резкое движение может обернуться головной болью. В пальцах его дымился ледяной стакан минеральной воды — слабое спасение после вчерашних возлияний. — Вы пришли прочитать мне нотацию о вреде нигилизма? — насмешливо заговорил Райнхард, глядя на книгу, и, очевидно припоминая вчерашнее. Его губы растянулись в подобии улыбки, но глаза — эти всегда пронзительные серые глаза — оставались холодными и усталыми. — О нет, — Дора сделала паузу. — Я пришла рассказать вам о господине Келлере. Пока Дора излагала факты, её взгляд то и дело возвращался к подтянутой фигуре Райнхарда. Его идеально отглаженная рубашка, перехваченная подтяжками в цветах прусского флага — чёрный, белый и тонкая золотая нить между ними, — подчёркивала строгий, почти военный силуэт. Только сейчас Дора заметила, что рукава его рубашки закатаны, обнажая крепкие, сильные руки с выступающими лентами вен. Её внимание зацепил старый шрам — уродливый, грубый, тянущийся от запястья вверх. Это несовершенство, словно след прошлых битв… Оно лишь подлило масла в пожар желания. Дора облизнула губу. Приличия? Они явно не предусматривали такого пристального изучения. — Вы опаснее любого шпиона, — произнёс Райнхард, когда Дора закончила. Голос его звучал почти тепло — но Дора знала цену этому «одобрению». Это было признание. Признак её победы. — И что вы думаете о господине Келлере? — спросила Дора. — Он мне не нравится, — уверенно заявил Райнхард. — Почему? — По многим причинам. Хотя бы потому, что он совершенно не умеет пить. Становится развязным, грубым, непристойным. Вы ведь сами убедились? И ещё одна настораживающая деталь: после расставания с Эммой он будто бы стал одержим ей. Преследовал, несмотря на то, что она избегала встреч. Уж поверьте, такое поведение со стороны мужчины ничем хорошим не заканчивается. — Он просто был влюблён, — возразила Дора. — Надеялся, что Эмма каким-то образом вернется к нему. Разве это преступление? На лице Райнхарда появилось снисходительно-скучающее выражение. — О, мне слишком хорошо знакома эта точка зрения. Это болезнь немецкого духа. Наверное, вы, как и все женщины, судите по глупым романам. Вернее, по одному. Проклятый «Вертер». О чём эта книга? Трус бросает службу. Предаёт дружбу. И преследует чужую невесту. Ничтожество, маскирующее эгоизм под «высокие чувства». — Но это же просто вымысел, — попыталась возразить Дора. — Вряд ли мужчина будет себя так вести только из-за книги. — Если бы. Лет сто назад молодые люди топились в Шпрее с томиком «Вертера» в кармане. У этого романа до сих пор слишком много фанатичных читателей. Вы видели криминальные сводки Берлина? Каждый месяц кто-то пускает себе пулю в голову «из-за любви» — более глупой смерти я не встречал. Но если бы эти идиоты вредили только себе. Иногда пуля предназначается возлюбленной. Вчера — слезливые письма, сегодня — нож у горла. А начинается всё именно с этого — с навязчивого ухажёра, который не понимает слова «нет». Очень печально, но романтизация этой патологии переходит все разумные пределы. Райнхард говорил спокойно, но на его лице выступили пятна холодной ярости. Дора упрямо тряхнула головой. Она была не согласна, но спорить не хотела. — Ладно. То есть вы считаете, что Келлер виновен? — с внутренним напряжением спросила она, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Где-то в глубине души теплилась надежда — пусть Адриан окажется непричастен, пусть… — Я бы настаивал, что поведение Келлера очень подозрительно. И, какое удивительное совпадение, он оказался в Берлине ровно в момент убийства… только вот… — Райнхард подошёл ближе; запах табака и кёльнской воды внезапно окружил Дору. — В момент преступления «несчастный влюблённый» развлекался в публичном доме на Фридрихштрассе, 22, и тому много свидетелей. Скорее всего, ваш Келлер невиновен. К сожалению. — Публичный дом на Фридрихштрассе… — пробормотала Дора. — Это тот самый, где… особые услуги? Что там делал господин Келлер? — Вы удивительно осведомлены об услугах берлинских борделей, — в голосе Райнхарда заиграла ядовитая веселость. — Что он там делал? В ночь убийства господин Келлер был с некой фройляйн Зильке. По рассказам очевидцев, плакал в подушку, пока девица порола его розгами. Потом требовал, чтобы его связали — но не для удовольствия, а «для наказания»… — Кхм. Избавьте меня от этих вульгарных подробностей, — Дора прикусила губу, в красках представив все вышеописанное. — Вы же сами спросили, — напомнил Райнхард, с невинной улыбкой. — Или вас интересуют только те ответы, что укладываются в рамки приличий? «Вот же провокатор», — подумала Дора. — Меня интересуют факты, а не порнографические отчёты. — Ах, вот как. То есть вы предпочитаете, чтобы я сказал просто: «У него алиби»? Без всяких деталей? — Именно. — Тогда вот ваш стерильный факт: алиби есть. Довольны?