Часть 2
19 февраля 2019 г., 00:58
Early this morning When you knocked upon my door And I say: «Hello Satan, I believe it is time to go» Me and the Devil Walking side by side Me and the Devil Walking side by side
Оно было чёрным, чёрным место. Когда он пришёл в себя, Тьма окружила его, мягко обволакивая. Она взяла его за ноги и утянула в сторону — как если бы его существование было препятствием на пути у кого-то более значимого. Он забыл, кем являлся. Но чувство тоски, натянутое и оголённое, напомнило ему, что это было неважно. Важным являлось лишь насколько довольна была Тьма и как сильно она оборачивалась вокруг его горла. Ощущения здесь были странными. Здесь? Он нахмурился, пытаясь понять: здесь, это где? Здесь, где он больше не существовал, или здесь, где ему не было позволено существовать? Что-то кольнуло его в затылок. Почти невесомо, но он почувствовал. Развернулся, дернулся в темноте, пугаясь собственного резкого движения, и замер вновь. Здесь, это где? — Хватит, — раздалось в его голове. «Хватит что?» — спросил он у самого себя, пытаясь подняться. Тьма обвила его тело и сомкнулась над лицом — он бы испугался, что задохнётся, но он уже не дышал. — Хватит этого. Он встряхнул головой. «Я не понимаю». — Ты не должен. «Кто я?» Тьма не ответила, оставляя его одного, окруженного чёрной дымкой и ощущением ненужности — будто он сам отказался от какой-то части себя и дал другому взять контроль. Контроль. Слово ударило его, как плохое воспоминание, пришедшее посреди бессонной ночи. Живот вдруг полоснула боль, острая и обжигающая, разлилась вверх, по груди, и тесным кольцом сомкнулась на горле. — Не стоит так делать, — заговорила Тьма вновь. «Как?» Но ответом ему стала тишина, и он вновь оказался один. В абсолютной темноте неясно было, как много времени он здесь провёл, но чувство, растянувшееся и зациклившееся, словно бесконечный навязчивый звук, становилось все ощутимей с каждым мгновением. Мысли его метались от одного тупика к другому, не хватаясь ни за что конкретное, лишь натыкаясь на расплывчатые очертания чего-то, что однажды было его воспоминаниями. Он много думал — думал ли? — как сюда попал и почему остался. Стоило ему добраться до корки чего-то важного, словно рвущегося изнутри и толкающего в спину — в груди зарождалась боль, острая и горячая, словно от пули. Мысли застыли. Сосредоточились на одном единственном слове и вытолкнули воспоминание — яркая вспышка, солдаты без лиц и доктор в светлом костюме… он должен был быть мёртв. Сознание задрожало, словно вода в замызганном кровью кулере, как если бы кто-то огромный протащился мимо. «Поросёночек». Накалилось до предела и отдалось в затылок острой судорогой. Мне больно. Больно. Больно. Остановитесь. Хватит! Он отшатнулся — Тьма потянулась следом, оглаживая тело, словно убаюкивая, — и сделал глубокий вдох. А потом он открыл глаза. И ослеп вновь: лучи заходящего солнца сомкнулись над головой, пробиваясь сквозь тёмную дымку вокруг его тела — его ли? — и он зажмурился, совсем как при жизни, когда тепло ещё касалось его лица. — Я, — заговорил он и впервые за долгое время ощутил, как шевелятся собственные губы. Безумно хотелось пить. Тьма слушала. — Я… — попытался он вновь, оглядываясь вокруг — горы — он всегда ненавидел горы. И больницы. — Я умер? Тьма заклубилась у его ног, лентой обвивая бёдра — натягиваясь и вновь отпуская. — Нет, — протянула та, и он только сейчас смог охарактеризовать её голос. Голоса, пожалуй. Первый раздавался совсем рядом, почти дрожал, будто источник его не был един — будто тысячи и тысячи звенящих звуков накладывались друг на друга. Вторым оказался его собственный. — Ты жив благодаря мне, а я — благодаря тебе. Странно, подумал он. — Я должен был умереть? — Нет. Тебе не было дозволено. Он не нашёлся с ответом — теряя способность видеть и зацикливаясь на одной единственной картинке, словно застывшей в голове: яркая вспышка огня и бессчётное количество сквозных отверстий в собственной груди.***
Вечность затягивалась. «Могу я, — спросил он вновь долгое время спустя, когда существовать — быть — стало невыносимо, — посмотреть?» Тьма ответила не сразу. Оставила в тишине, слушая его мысли — были ли они лишь его? — Поясни, — попросила она. «Я хочу открыть глаза. Как тогда. Могу я?..» — Что ж, — протянула Тьма и вдоволь насладилась растянувшейся паузой, — только потому что ты попросил, — и позволила ему видеть. В этот раз он нашёл себя на крыше. Он стоял — парил — на самом краю, но страх не одолевал его как прежде, когда он поднимался слишком высоко, боясь полететь камнем вниз. — Неудивительно, — ответила ему Тьма на эту мысль. Голос её — его? — звучал мягко и учтиво, будто та говорила с несчастным потерянным ребёнком, — ты уже падал. Множество раз до этого. — Я не помню, — честно ответил он и посмотрел вниз, на свои руки. Не хватало двух пальцев. — Ты не должен. — Ты не хочешь, чтобы я помнил? Тьма промолчала. — Тебе не понравится то, что ты увидишь, — наконец произнесла она, — я держу тебя в безопасности. — Чем больше ты говоришь, тем сильнее я хочу знать, — пошутил он. Он, кажется, раньше любил шутить. Тьма не ответила, и он вновь потерял способность видеть, больше не пытаясь собрать по кусочкам потерянную память — воспоминания приносили боль и отчаяние. Он усмехнулся этой мысли, горько и бесшумно: здесь, кажется, ни один звук не находил себе место, будто Тьма поглощала его, стоило тому зародиться.***
Она говорила с ним ещё несколько раз. Перебрасывалась парой фраз, едва касаясь кончиков его пальцев, и пыталась вести диалог, но тот выходил коротким и ёмким. Он пришёл к выводу, что Тьме попросту было скучно, словно она искала контакта, толком неуверенная, как это делают люди. Она много жаловалась — на эксперименты, грязные кровавые стены вокруг и «того, прошлого» — ненависть сочилась из её голоса, вязкая и тяжёлая, граничащая с яростью и злобой, столь обильно, что он невольно перенимал эти чувства и иногда находил себя, злящимся на человека, которого не знал. Тьма усмехалась ему в ответ на эти мысли и скалилась рваным ртом. — Ты лучше него, — призналась она однажды, — но в этом моя заслуга.***
Он много думал, когда оставался в тишине. Воображал и сходил с ума — медленно, но точно сходил. Ему казалось, он видел тени — тени в темноте. Было ли это возможно? Или он видел лишь то, что происходило там, в реальности — недоступной и запрещённой? Он спал. Иногда, будто совсем теряясь в себе и в черноте, сворачивающейся около ног, он пропадал и растворялся, чувствуя, как натягивается нить на шее и Тьма, полная опасений, зовёт его назад. Он воображал, было ли это приближением Смерти. А если и было, желал ли он умереть? «Тебе не было дозволено». Но он так сильно хотел закончить всё это.***
— Здесь скучно, знаешь, — заговорила однажды Тьма его голосом, — лишь стены и трупы. «Не стоит говорить мне о скуке» — протянул он, отчаянно хватаясь за поданную соломинку. Тьма весело фыркнула в ответ, собралась у его ног, поднимаясь до колен, и замерла. Она дёрнула за края его штанин, словно в нерешительности, и вдруг вытянулась во весь рост, оказываясь с ним на одном уровне. Чёрные провалы глаз уставились на него с интересом. — Тараканы, — прошипела она с весельем в голосе, будто ожидая его поддержки, — и правда думали, что я стану сидеть на привязи. Будто их маленькая глупая затея действительно станет прорывом. Будто я стану слушаться хозяи…— но она вдруг оборвала себя, словно жалея о сказанном, и дёрнулась в сторону, словно ошпаренная. Секунду он провёл в тишине, брошенный и сбитый с толку, а мгновение спустя одна единственная фраза всплыла в его сознании — словно выжидающая нужного момента всё это время. Эхом отдалась в голове и замерцало кроваво-красным на подкорке сознания. «Gott in Himmel. Отныне ты здесь хозяин». Боль пришла неожиданно, словно кто-то щелкнул пальцами и повернул рычаг на безумной пыточной машине. Грудь обожгло, и он, кажется, закричал — беззвучно открыл рот в темноте, и его настоящее тело повторило жест, взрываясь отчаянным, болезненным воем посреди одного из коридоров больницы. Тьма, осознавшая свою ошибку, расступилась, являя чёрный силуэт, охваченный огнём светильника — ярким всплеском жёлтого на фоне бесконечной ледяной пучины. Всё смешалось в его голове — Маунт-Мэссив, острыми крышами возвыщающийся среди гор, сотни и сотни больных, ещё больше изуродованных смердящих тел, оторванные головы, руки и ноги и существо, преследующее его по углам, — слилось в один тугой узел и взорвалось, яростно ударяясь о стенки черепа. Его настоящее тело рухнуло, и Тьма закричала вместе с ним. Волрайдер закричал вместе с ним. Тёмная дымка кружилась вокруг его тела, подхваченная сквозняком, сочившемся из пробитой стены, сворачивалась вокруг пальцев и пыталась забрать контроль — но он тянул назад, натягивал нить на своей шее и кричал, кричал, кричал. Боль росла, охватив его всего, словно огонь, пожирающий того безумного священника, и, когда пытка стала нестерпимой, он сдался. Отпустил, чувствуя, как обожгло тело — будто тысячи иголок, проникших под ногти одна за другой. — Я предупреждал тебя, — прошипел Волрайдер и замолчал, оставляя его одного в оглушающей тишине. Он вспомнил это место. Всё, до последней детали — вспомнил священника, ведущего его по дороге в Ад, спецназовца, насаженного на крюк, хруст собственных костей под лезвиями безумного ублюдка Трагера, тяжёлые шаги Криса Уокера и его милостивую смерть, Вернике, возомнившего себя Богом, свёрнутые шеи учёных, обезумевших пациентов, лабораторию и, наконец, Волрайдера. Он вспомнил всё. Всё, кроме своего имени. Он старался: хватался за кусочки своего забытого прошлого, но когтистая рука накрывала их собой, сжимая в кулаке. — Разве нам не было хорошо вместе? Разве тебе нужно знать? Это к лучшему. Он качал головой, чувствуя, как отчаяние одолевает его, собираясь в груди и превращаясь в болезненную судорогу. Слёзы его были чёрные.***
Они больше не говорили. Волрайдер пытался: он чувствовал, как Тьма кружила вокруг ног, касаясь подошвы ботинок, но не подбиралась ближе, словно не решаясь. После случившегося, однако, он смог видеть, что происходило там, в реальности. У Волрайдера больше не было контроля над этой частью его тела, и он наблюдал, как тот разрывает пациентов, одного за другим — отлавливая оставшихся, трясущихся от безумия и страха, и заканчивая их жалкие жизни. Это было милосердно, твердил он себе. Волрайдер, кажется, не преследовал какой-то определённой цели и понятия не имел, какое шоу устраивал. А он молчал. Любовался заходящим солнцем, когда Волрайдер, не знающий, как скрасить свою вечность, взбирался на крышу и оставался там часами. Будь он поэтом, он сказал бы, что тот тоже любуется: наслаждается холодным ветром и сладким запахом засыхающей крови. Но поэтом он не был. Он просто был. Существовать со временем становилось одиноко, почти мучительно. Часть его пронесла это чувство сквозь жизнь, и теперь, когда у него больше не было других вещей, способных отвлечь его от этого постоянного ощущения, он остался болезненно обнажённым. Сменялись дни, наполненные криками и хрустом чужих костей — он благодарил Бога, в которого даже не верил, что не мог чувствовать запаха разлагающихся трупов — а пациентов в Больнице становилось всё меньше и меньше; однажды он спросил Волрайдера, какой смысл был в их смертях, но ответа так и не получил. Первое время он закрывал глаза, не желая видеть собственные руки, ломающие человеческую шею, а потом привык: рассматривал углы, вглядываясь в темноту, и думал, как же много здесь красного. В один из таких дней, раскрашенных золотым светом заходящего солнца, Волрайдер поймал последнего: худого, с отвратительными, гниющими волдырями на теле и отчаянием на изуродованном лице. Пациент хрипел в его руках, болтая ногами и вырываясь, но хватка на его горле была стальной. Тьма вокруг подобралась, словно взволнованная, и он отвёл глаза, не желая смотреть на чужую уродливую победу. Что-то другое привлекло его внимание: блеснуло в темноте, отражая свет, и он застыл, пытаясь рассмотреть — увидеть хоть что-нибудь, кроме искривлённого судорогой лица напротив. А когда ему всё-таки удалось уловить позолоченный солнцем бок окровавленной камеры — сознание его задрожало и разбилось со звонким, режущим звуком. Разбилось и собралось вновь. Воспоминания хлынули вниз, словно поток канализационной воды, и ударились о него с оглушающим, шипящим всплеском. Тело вновь обожгло — остро кольнула грудь, будто в ней ещё билось живое сердце, и подкосились ноги, не выдерживающие напора, но это было всем, что он когда-либо желал. Он распахнул объятия, готовый к невыносимой, но долгожданной боли, и позволил бушующей памяти прорваться сквозь завесу. Волрайдер, ощутивший, как вздрогнула его чёрная клетка, дёрнулся вперёд, вытягивая руки ему навстречу, но не успел. Его закрутило в водовороте хлынувших картинок и камнем прибило на дно. Маленькая квартирка, едва освещённая и почти необжитая, стала началом; приобретённая на накопленные за годы деньги, теперь она была его и только его, как символ новой, незнакомой ранее жизни. Здесь пахло нераспакованными коробками и свежими начинаниями. Он застыл в коридоре и провёл окровавленной рукой по пыльному краю тумбочки в странном, ностальгическом жесте. Окружение сменилось экраном компьютера и длинной статьёй, над которой он работал последние несколько месяцев. Это было удручающе и безнадёжно, но он пытался снова и снова, как если бы от неё зависела его жизнь. Было в этом что-то ироничное. Следующими стала кружка недопитого кофе на пустом столе, шесть часов утра, зелёным светящиеся на электронных часах, и ливень, стучащий в окна, — он не знал, почему именно это воспоминание пришло к нему, но настоящее его тело вдруг свела судорога, и он почувствовал это — ощутил боль в своих мышцах и с жадными нетерпением позволил следующему воспоминанию утянуть сознание глубже. Им стала улица, забитая людьми до отвала, скорая и пара полицейских машин. Всё вокруг сливалось в отвратительных, смывающих друг друга звуках, но он сумел разобрать чужой испуганный крик, словно тот раздался совсем рядом: — Смотрите! Она прыгнула! Камера в его руках дрогнула. Ладони сжались на чужом горле, и он отчётливо ощутил срывающийся пульс под своими пальцами. Следующим воспоминанием было анонимное письмо. В ту секунду он, кажется, не мог справиться с дрожащими от восторга руками и связкой ключей, звенящей в тишине. Это станет сенсацией, думал он тогда, игнорируя сходящее с ума радио, разлетится по миру и подарит ему заслуженное признание. Будь проклято это место. Будь проклято это чёртово письмо. Будь проклят Вернике вместе со своей лабораторией и этими грёбаными фанатиками, не заслужившими столь лёгкой кончины. Сломалась хрупкая шея в его руках, и он почувствовал твёрдый каменный пол под своими ногами. Отшвырнул тело в сторону и отскочил, словно обожжённый. Тьмы вокруг больше не было. Осталась лишь та, что таилась в самых дальних углах, не освещённых заходящим солнцем. Он глубоко вздохнул свежий горный воздух, рухнул вниз, откашливаясь, и потерялся в пространстве, шатаясь по сторонам словно слепой щенок. Имя, выжженное изнутри, замерцало перед глазами. — Я, — произнёс он потрескавшимися, побледневшими губами и услышал лишь свой дрожащий от неверия голос. — Я, — попытался он вновь, встал на ноги и сделал широкий шаг вперёд, холодными руками поднимая камеру. Он судорожно вздохнул, собираясь с мыслями, ощутил, как болезненно скрутило грудь от сдерживаемых рыданий, и попробовал вновь. — Я — Майлз Апше… — но воздух выбило из лёгких, и он упал вновь, поверженный и отчаявшийся. И Тьма, таившаяся в углах всё это время, вытянулась ему навстречу, касаясь его окровавленных рук, и прошипела: — Мы — Волрайдер.
