Когда начинается день

Как приятно, когда солнце осенью. Гораздо приятнее, чем летом. Тихий шелест, полные дорожки листьев, успевших опасть поле двух дождливых дней. Хорошо, что я решилась прийти. Я проснулась как всегда в семь утра и долго томилась под теплым одеялом, не желая вылазить из-под него. Пока мучила пульт от телевизора, мысли, которые я прогоняла вчера, ринулись полным ходом, забивая мое сознание. Джен. Я не могла встречаться с ней больше. От любви до ненависти всего один шаг, но как его сделать? Ненавидеть ее я не хотела, но так хотелось покоя. Я умела забывать. За двадцать лет нашего знакомства я просто стала спецом по забыванию. Нужно всего лишь окунуться в работу, но с работой дела обстояли не лучшим образом. Замена. Мне нужно было что-то такое, чем я смогла бы заменить это скребущее внутри меня нечто. Книги, музыка, парк. Только зачем я согласилась пойти с Софией? Вряд ли я буду сейчас хорошим собеседником. Мне было приятно находится в ее компании, слушать ее сбивчивую и торопливую речь, смотреть на то, как она общается со своим ребенком. Я не признавалась себе в том, что мне тепло рядом с ними. Я боялась признаться, что они, она мне нравится. Этого еще не хватало. Но, несмотря на это, я собиралась тщательно, как на свидание. Гора брючных костюмов уже лежала на диване, перемешиваясь с офисными блузами. Все было слишком официально, не годилось. Все было не то. Устав копошиться, я присела на кровать. И в чем идти? Последние лет пять меня сопровождала только классика. Пять лет назад я покупала джинсы. Где-то они должны были лежать. Далеко спрятанные, наверное на самой верхней полке. Мне пришлось их купить, когда клиника устроила праздник на природе. Точно! Там же лежал и очень теплый свитер с высоким горлом. Жаль, что к меня только пальто. Но смотреться все должно. Главное, влезть в джинсы! Джинсы сели, как влитые. Я покрутилась перед зеркалом — они обтягивали попку и мне это нравилось. Свитер слоновой кости с толстыми косами дополнил мой образ. Я еще покрутила в руках шарф — надеть не надеть, и решила оставить. Немножко, совсем капельку туши на ресничках, светлый блеск на губах, капельку Сальвадор Дали. Уже у самого порога споткнулась — словно на свидание собралась. Они ждали меня на центральной аллее, усыпанной листьями. Анна Мария держала в руках огромный ворох из желто красных осенних листьев, а София… У нее в руках был букетик полевых, очень мелких ромашек. Маленький, миленький… Она тоже была в джинсах, позволявших разглядеть фигуристые ноги. Берет, шарф, куртка- она напоминала художников, которые рисуют портреты прохожих и картины с церквями. — Привет! Я успела подхватить девочку, бросившуюся мне в объятия. Я никогда не мечтала о детях, но когда материнский инстинкт успевал показывать нос, была уверена, что у меня обязательно будет мальчик. Почему? Не знаю. Я была рада. Очень аккуратно, помня о вчерашней травме головы, я прокрутила Анну Марию вокруг себя и аккуратно опустила на землю. — Ты видела? Мы собрали для тебя букет! И у мамы ромашки. — Как твоя голова? Я смотрела на Софию, а спрашивала у Анны Марии. — Все хорошо. Сколько я могу не ходить в школу? — Что, все так плохо? — Нет. просто у меня же бинт! Девочка задрала берет, демонстрируя вчерашнюю повязку. Из-под белоснежного бинта разливался огромный лиловый кровоподтек. — Вы должны взять больничный в своей поликлинике. Вам дали бумаги? — Дали, дали! Ты будешь играть? Смотри сколько листьев! Ребенок нырнул в огромную, собранную из листьев гору. Веселый смех разносился на весь парк. — Здравствуйте, — София подошла и протянула букетик. — Мы так и не смогли вас поблагодарить, по-человечески. Мы собрали его для вас. Просто так. Она потупила глаза. На бледной коже проявился румянец. Она краснеет? Боже, что происходит? — Спасибо. Я протягиваю руку и беру веточку ромашки. Мне приятно. Случайно, ее пальцы касаются моих. Или не случайно? Я смотрю, как краска постепенно заливает лицо, как она отводит взгляд, как смотрит на ромашки. Она не убирает руку, словно греясь в моих пальцах. Несколько секунд, показавшиеся вечностью. Мне никто и никогда не дарил цветы. Просто так. Полевые, без изысков. Мне дарили большие пышные розы на работе, преподносили шикарные букеты родственники больных, приносили астры и георгины на день рождения. Никогда в жизни мне не было так приятно. Тоненькая ветка с меленькими ромашками, преподнесенная с таким жутким стеснением меня поразила и порадовала больше, чем все цветы на планете. Она убирает руку и поворачивается к дочери. Неловкость уходит. — Мне очень приятно, — бормочу я. — Куда пойдем? Паутинка, тонкая, почти незаметная, но если смотреть под определенным углом, переливающаяся всеми цветами радуги, свисает с деревьев, падает на лицо, мешает и щекочет нос. — Мы идем кормить птиц! Мы бредем по парку, почти безлюдному в это время. Длинная алея, узкая тропка, ведущая к ажурному мостику над импровизированным озером. София роется в большой женской сумке, вытаскивая оттуда большой батон хлеба. — Смотрите. Она останавливает меня, Анна Мария затихает, и мы тихонько подходим к озеру. Три лебедя, два белых и один черный, рассекают водную гладь. — Мам, давай, — девочка шепчет, протягивает руку. Ее взгляд, как и мой, не отрывается от этой картины. Взмах крыла, красиво. Никогда не думала, что лебеди такие большие и такие красивые. Мы втроем заворожено смотрим на танец, который они устраивают перед нами. Я смотрю, и оттаиваю. Мне так хорошо и тепло рядом с ними. Если ни о чем не думать, отвлечься, на минуту представить, что они моя семья. Только на минуту. Так хорошо! Еще чуть-чуть. Что я делаю? Женщина с ребенком, наверняка замужем, натуралка. И я, потрепанный жизнью недоделанный кандидат наук, увлеченный работой и женщиной, которая 20 лет морочит мне голову. Что между нами общего? Нельзя. Нельзя думать… Но так хорошо. Еще немножко. Совсем. Только вот лебедей покормим… Сегодняшний день можно будет вспоминать долго. Потом он согреет меня, когда мне будет тоскливо и одиноко, я буду вспоминать о Софии и малышке, и притворятся, что у меня тоже семья. Своя. Я смотрю на девушку. Сколько ей лет? Может спросить? Мне жутко хочется узнать, есть ли у нее муж. Будет некорректно спрашивать? Черт, ну и ситуация. — Смотри, — Анна Мария дергает меня за рукав. Я приседаю, подтягивая полы пальто под колени. Белый лебедь подплывает слишком близко. Девочка держит хлеб в руке, но дотянуться через поручни моста она не может. — Можно мне? — Бери. Только смотри, у него клюв какой. Полруки откусит. Клюв у лебедя действительно огромный. Я протягиваю руку и получаю легкий удар по касательной. Мы смеемся. Боже, как легко на душе. Я поворачиваюсь к Софии, она не успевает отвести взгляд. То, что я увидела, я боюсь анализировать. Теперь она смотрит не на меня, а на дочь, и во взгляде сквозит всепоглощающая нежность. После лебедей была канатная дорога. Свежий воздух пробуждал аппетит, а еще клонил ко сну. Мы гуляли уже три часа. Говорили ни о чем. О погоде, о том, что совсем скоро зима и новый год, о том, как хорошо работать дома. — Она почти спит. Я кивнула на Анну Марию. Мы сидели в теплом кафе, поглощая мексиканские бурито и запивая газировкой. Сытный обед, свежий воздух и вчерашняя травма слали свое дело. — Я не сплю. Маленькая ладошка уютно уместилась в моей руке. Мне не очень удобно, но я почему-то продолжаю держать ее. Малышка куняет, постепенно склоняя голову. Не соображая, что делаю, я беру малышку на руки, прижимаю к себе и потихоньку укачиваю. Маленькая забинтованная головка покоится на моей груди, и я держу ее так, словно она моя дочь. Такое странное ощущение. — Нужно вызвать такси, — шепчу я. — Сейчас. Я возьму ее? Мне не хочется передавать маленькое тельце. Мне так хорошо сейчас. — Я донесу ее до машины. Можно? ********* Уже возле дома я замялась. Следовало передать ребенка маме или нести до квартиры, в которую, собственно, меня никто не приглашал. Стараясь не оступиться, поглядывая вниз на разбитый асфальт, я дошла до самого подъезда и остановилась. — Хорошо, что мы живем на первом этаже. Проходи. Словно почувствовав мою нерешительность, София обернулась и внимательно посмотрела на меня. — Что-то не так? — Все хорошо, — я старалась вежливо улыбаться. Но именно в эту секунду, а не тогда, когда мы гуляли по парку, или тогда, когда я несла на руках чужого ребенка, или накладывала швы на разбитый лоб, именно сейчас я поняла, что вмешиваюсь в чужую жизнь. И мне очень туда хотелось. Она так отличалась от моей собственной, словно мы были с разных планет. Мне хотелось заглянуть за кулисы, сунуть нос в чужие проблемы, отхватить маленький кусочек тепла, который исходил от этих двоих. Пусть эгоистично, пусть неправильно, но так сильно, мне хотелось урвать кусочек счастья. Словно это могло меня спасти. Я решительно переступила через порог. Маленький коридор, большая светлая комната. — Кладите ее сюда, — шепотом произнесла София, скидывая куртку и разуваясь по пути. — На кровать. Девушка быстрым движением накидывает на него покрывало, подтягивает подушки. Я попыталась снять ботинки. Было тяжело и неудобно. — Потом снимете. Шепот в самое ухо, дыхание прошлось по щеке, словно ласка. — Давай ее сюда. София протянула руки. Драгоценный сверток перекочевал в ее объятия, потом на диван. — Проходите на кухню. Я сейчас. Небольшая и очень уютная квартира, так не похожа на мою. Оглядываюсь. Старенький сервант, диван, детская кроватка без перил, мольберт посреди комнаты, маленький столик, заваленный карандашами и детским рисунками, компьютер в углу. Компьютер меня особенно поразил — огромный монитор занимает почти полстены. София проследила за моим взглядом. — Я же дизайнер. Мне нужно работать. Стойкое ощущение, что меня поймали за подглядыванием. Решив, что нужно быстро ретироваться, я попятилась в коридор. Уходить совершенно не хотелось. Я стояла и ждала. Ждала, что эта маленькая женщина меня остановит и еще немножко поделиться своей добротой. — Сейчас будем пить чай. Веселый голос, уже не шепот. И я понимаю, как хочется мне большущую кружку горячего, ароматного и очень сладкого чаю. — Проходите на кухню, — София показывает рукой в противоположную от комнаты сторону и смеется. — Когда Анна Мария спит, ее и пушкой не разбудишь. — Здоровый детский сон, — пожимаю я плечами. Как хорошо все устроилось, само собой. И ничего придумывать не надо. Я пока не вижу в этом доме присутствие другого человека. Нет одежды, тапочек, нет ощущения, что здесь бывает еще кто-то. Но ванная может сказать больше. — Я только руки помою. Узкий коридор не позволяет разминуться. Разворачиваюсь, цепляюсь, случайно натыкаюсь на нее. Секунда, глаза в глаза, губы совсем рядом. Они такие полные, без грамма краски, мне интересно, какие они на вкус. В глаза не смотрю. Во рту резко пересыхает. Где-то в затылке шевелится шальная мысль, а что если попробовать их на вкус? Что будет дальше? Я точно знаю, что она мне не откажет. Напряжение такое, что воздух между нами можно разрезать ножом. Ну что будет от одного поцелуя? Ее глаза блестят. Они стали совершенно темными, не такими, как на солнце. Быстрое дыхание, губы слегка приоткрываются. Какие они красивые…. Еще секунда и я коснусь их… Я вижу, как она тянется ко мне… Звонок. Как не вовремя! Или вовремя? Звонит мой телефон. — Извини … те. — Она отходит в сторону, быстро заливаясь краской. Только белокожие умеют так быстро краснеть. Телефон вибрирует в заднем кармане моих джинсов. Мне хочется вышвырнуть его в окно. — Слушаю. Мой голос не охрип. Разве, только немного. — Ты где? Вот тебя только мне и не хватало! Почему именно сейчас? — Что ты хочешь? — Мне нужно с тобой поговорить. Говорить с Джен мне совершенно не хочется. Но дикая волна надежды вдруг пронзает позвоночник и рассекает то место, где кажется, согласно анатомии, находится сердце. — О чем? — Я сейчас к тебе приеду. Как всегда безапеляционна. — Я не дома. — А где? Мне хочется сказать, что теперь ее это не касается что это не ее дело, послать подальше. Но… я не могу. От ее голоса начинает болеть и ломить тело. Словно теленок, идущий на заклание, я покоряюсь ему. Я знаю, что это меня погубит, но ничего не могу сделать. — Джен, давай встретимся позже. Я тебе позвоню. — Это почти стон, мольба, но я не могу справиться с собой. — Я улетаю на неделю. Меня не будет. Самолет вечером. София слушает разговор, но делает вид, что не слышит. Я вижу, как вздрогнули ее плечи, когда я назвала Джен по имени. — Почему так срочно? — я пытаюсь не сдаваться, но ее отъезд пугает меня. — Пожалуйста. Это слово меня добивает. — Хорошо. Я выключаю телефон. — Прости, мне нужно идти. — Это с работы? — Джен? — Мне не хочется ее расстраивать. — Да, это та девушка, наш юрист. — Проблемы на работе? — Не думаю. Прости. Чай в другой раз. Я выхожу из подъезда, прохожу через двор и ощущаю на спине ее взгляд. Обернуться? Еще шаг, я стараюсь не поворачивать голову, но взгляд прожигает спину. Еще несколько минут назад мне казалось, что такой может быть моя семья. И еще, что я нравлюсь. И, может, меня даже хотят… Такая женщина заслуживает большего. Не оборачиваюсь, иду быстрым шагом, сворачиваю за угол и только там достаю телефон. — Я в остановке от твоего дома. Что ты хотела? ***** Господи, спаси меня от ее взгляда! Я просто тону в этих карих с зеленой обводкой глазах. Она смотрит так, словно знает все мои мысли, как будто читает меня, как открытую книгу. Мы сидим на ее роскошной кухне, тихо вскипает чайник, на столе конфеты — для меня. Она не любит сладкое. Я не тороплю события. Сижу и жду, что она скажет. Я не напрашивалась. — Чайник закипел, — это были мои первые слова с того момента, как я перешагнула порог. Джен медленно поднимается, подходит к столу, заваривает чай в большом керамическом заварнике. — Я улетаю на неделю. Наконец-то. Жду продолжение. — Я хочу, чтобы ты полетела со мной. Я резко перестаю дышать. Я чего-то не понимаю в этой жизни? Вчера нас не было. А сегодня? Что случилось за один вечер? Или это не касается… — В качестве кого? — Мне удается изобразить насмешку. Не так, чтобы обидеть, а слегка зацепить. Может быть даже укусить немного. Джен стоит за моей спиной, я не вижу, что она делает. Но я совершенно точно знаю, что сейчас ее брови поползли вверх, а между ними образовалась тоненькая складка. Она молчит. Я слышу, как стучит заварная ложечка о чайник, двигается блюдце по столу. Потом все затихает. Волосы на затылке, там, где короткий и стильный ежик, который мне так нравится, вдруг приходят в движение. Ее рука проходит по нему, пропуская сквозь пальцы тонкие волосы. В затылке становится жарко. Этот жар перетекает на лицо, шею, спускается ниже. Я не двигаюсь, боюсь дышать. В пустой голове бьется только одна мысль — не спугнуть. Вторая рука аккуратно ложиться мне на плечо. Высокий воротник свитера мешает почувствовать теплоту ее кожи, мне хочется растянуть его. Кажется, он меня душит. Она убирает руку, и там, где было тепло вдруг становиться холодно. Дрожь пробивает все тело, руки потеют, я пытаюсь вытереть их о джинсы. Это все? Через мгновенье, показавшееся мне вечностью, я понимаю, что нет. Теперь я слышу ее легкое дыхание на своей шее. Нужно встать и уйти. Бежать, пока не стало совсем поздно! Спасаться! Ну, должен же у меня быть инстинкт самосохранения? Но, похоже, что он спит. Я знаю, что сейчас будет. И я не ошибаюсь. Ее губы касаются моей шеи, и я не понимаю, куда я должна бежать и почему это нужно делать. Мне хорошо. Вдоль спины, там, где касаются меня ее руки, пробегает дрожь. Ее губы исследуют мою шею, потом я их уже ощущаю у себя за ухом. Нужно встать, нужно. нужно… Как же я ее хочу! — Остановись, — у меня хватило сил сказать или не показалось? — Почему? Она не отвечает. Похожая на большую дикую кошку, она мурлычит. Я слышу опасные нотки в ее голосе. Боже, я их помню. Спустя столько лет то, что не давало мне спать, то, что мучало меня все эти годы — неужели сейчас? А потом? Я не хочу думать, что будет потом. Отдаться в эти волшебные руки, получить то, чего так хотелось. Разбираться буду потом. Да пошло оно все! Я поднимаюсь, прижимаясь к ней, обхватываю за талию. Сколько счастья! От нее пахнет свежестью, немного лимоном и мускусом. Я пробую кожу на вкус. Слегка солоноватая, мне кажется, этот вкус я не спутаю ни с каким другим. Я так люблю его. Не думая, я слегка прикусываю кожу, стараясь не оставлять следа. На Джен тонкая рубашка, расстегнутая так, чтобы слегка приоткрыть грудь. Поцелуи оставляют мокрую дорожку к груди. Стон, тихий, еле уловимый, окончательно сводит меня с ума. Пальцы вниз, потихоньку, едва касаясь. Под рубашкой на ней ничего нет. Мои ноги сводит судорога. Еще немного и я упаду. Пальцы легонько касаются выпуклого соска, и она выгибается всем телом навстречу моему дикому, безудержному желанию. Стараюсь не потерять сознание, смотрю ей в глаза. Они почти закрыты, реснички дрожат, на них капельки влаги. Красива! Как же она красива! Она кладет руки на мои. Что бы оттолкнуть? Нет! Только не сейчас! Я крепче прижимаюсь к любимому и такому желанному телу, сопротивляясь противному, зудящему в мозгу слову «нельзя». Это снова обернется, как тогда, как раньше. Один час или одна ночь и потом столько страданий… Но мне все равно. Все это будет потом, а сейчас мое тело успокоится, уйдет боль, которая просто разрывает меня на маленькие кусочки, боль, с которой просто невозможно жить. Я целую все, что попадается под мои губы. Уже не медленно, а неистово. Спускаюсь по телу вниз, рубашка мешает — прочь рубашку! Плоский живот, натянутая кожа. Как сладко! Ниже! Край джинсов. Они на болтах. Мои пальцы не слушаются, я не могу повернуть эти болты, не могу. еще… справилась. Я обожаю эти бедра! Под руками очень теплая и гладкая кожа. Снова поднимаюсь вверх, прикусываю сосок. — Стой! Подожди! Что случилось? Я не хочу, я не могу ждать! — Идем. Она тянет меня за руку, спотыкаюсь, на ходу подхватывая ее джинсы. Зачем? Не знаю. Идти уже больно, я не могу двигаться, ноги не слушаются. Несколько шагов, как несколько километров. Кровать — аэродром. Джен сбрасывает покрывало, падает, тянет меня. Мне мешают джинсы. Ее одежда летит на пол, я путаюсь в пуговице, сбрасываю, ногам становится прохладно. Кожа покрывается мелкими мурашками — от возбуждения или холода? Нет, мне не холодно, мне жарко. Руки по телу, выгнутая спина, крики… Мои или ее? Моя рука опускается между ее бедер — здесь горячо и мокро. Еще, еще… Крик. Сумасшедший, такой знакомый и долгожданный. Мне даже не нужно ее прикосновений. Мой оргазм совсем близко. Он такой сильный даже без ее участия. Я утыкаюсь в ее грудь, словно котенок, спрятавший нос по холоду. Говорить нет сил. Натягиваю покрывало, становится прохладно. — Чай? Сколько прошло времени, пока она говорить? — М-м-м. — Это значит да? Она поднимает мою голову и целует в губы. — Курить хочется, — Джен потягивается своим грациозным, сильным телом, на которое невозможно смотреть без очков — ослепнуть можно, и встает. — Я на кухню. Пойдешь? Она выглядит довольной и расслабленной, полностью удовлетворенной. Я давно не видела, как она улыбается. А, собственно, когда она должна улыбаться? На работе? Она даже не подумала одеться, зная, что выглядит потрясающе. Иду следом. Чайник давно остыл. Джен пробует его рукой, хмурится. — Может, кофе сварим? Я кутаюсь в свою рубашку, подтягивая ноги под себя на высоком стуле. Мне неудобно, ноги все время сползают, рубашка распахивается. Наверное, ее следует застегнуть на пуговицы. Мне нравится мое тело, я сложена не хуже, чем она. Но почему-то, ходить голой перед ней я не могу. — Давай кофе, — соглашаюсь. Она легко и уверено передвигается по своей кухне. Мне нравиться ловить каждое ее движение, поэтому, я слежу за ней сквозь полу прикрытые веки. Джен закуривает, затягиваясь глубоко и с удовольствием. Вообще, она все делает с удовольствием — курит, работает, занимается любовью. Всегда, как в последний раз. Протягивает сигарету и она оказывается у меня во рту. На фильтре ее запах. Я тоже затягиваюсь. Ленивые, неспешные движения, прохладная рука на разгоряченной щеке, легкий невесомый поцелуй. . Боже, я в сказке. Мне не хочется разрушать эту сказку. Но я пересиливаю себя. — Куда ты едешь? — А? Джен отворачивается от кофеварки. В одной руке чашка, в другой сигарета. Чашка из рук перекочевывает на стол. — Я лечу в Швейцарию. На неделю, включая перелет. Хочешь покататься на лыжах? Я вспоминаю, что сейчас всего лишь осень, и вряд ли лыжный сезон уже в разгаре. — На лыжах — не хочу. Но с тобой хоть за тридевять земель. Больше не могу сидеть. Я обхватываю ее за талию, усаживаю на колени. Она смеется и целует меня. В этот момент мне кажется, что я, наконец, поймала свою птицу счастья за хвост. Только бы не упустить, только бы… — Ты не боишься брать меня с собой? — Нет. Никто и знать не будет где ты и с кем. Возьми отпуск. Пока Резник будет осваиваться, ты сможешь отдохнуть. — Я не могу сейчас уехать, Резнику нужна будет моя помощь. — Послушай, — она резко разворачивается, почти встает с моих колен. — Вот скажи мне, Мать Тереза, почему тебе нужно ему помогать? Неужели ты не понимаешь, что этого никто не оценит? Все лавры достанутся ему, по-любому. Ты будешь вкалывать, не спать ночами, сидя в отчетах, а он получать зарплату. Вот скажи, зачем тебе это нужно? — Это моя работа, — я пожимаю плечами, и снова притягиваю ее за талию. Поближе, чтоб еще немножко насытиться, насладиться, надышаться любимым телом. — Я люблю свою работу. — Но они ж тебя не ценят! Они готовы тебя в клочья разорвать! — А ты? Ты ценишь? Внезапно мне стало важно, что она думает обо мне, о моей работе. Ведь мои исследования, пациенты, клиника — это все, что у меня было. Почему она так странно смотрит мне в глаза? Она молчит, а я напряженно жду. Сейчас она соврет. Это я знаю так же отчетливо как-то, что сейчас она сидит у меня на коленях. — Ценю. Мои руки ослабляют хватку. Неожиданно я все понимаю. Я целых двадцать лет цеплялась за то, чего нет и быть не может. Почему я надеялась на то, что получу от этой женщины хоть каплю любви? Потому что мне этого хотелось. Но любовь не только секс, даже такой острый, бурный, всепоглощающий. Любовь — полное доверие, взаимопонимание, уважение, в конце концов полная поддержка. Что я тут делаю? Мне показалось, что я проснулась. Странное ощущение полной свободы наполнило меня, заставило вздохнуть полной грудью, расправить лечи. Прочь, прочь отсюда! Немедленно, бегом! Чтобы не было никаких соблазнов! Мне не нужна Швейцария. Мне нужна… маленькая уютная кухня, тихий детский смех, спокойствие, поддержка во всем и всегда, беспрекословная вера в меня. Это все там… А может вернуться? Сейчас. Здесь совсем рядом. Поговорить, а вдруг мое счастье эта та, маленькая женщина с сильным характером, которая, возможно готовит ужин для дочери, или рисует или. Чем она может заниматься? Мне очень хотелось, чтобы она сейчас думала обо мне. Я легко снимаю Джен со своих колен. Улыбку до ушей трудно скрыть, да я и не пытаюсь. — Спасибо. Я быстро выхожу из кухни. Мне надо спешить. Быстрее, быстрее… пока не опоздала. Или опоздала? А вдруг, я все себе придумала? И тот взгляд, приглашение на прогулку, тонкая ветка полевых ромашек — просто благодарность? Почему-то мне кажется, что нет. Пофиг. Я сейчас вернусь туда и все знаю сама. Идти один квартал. Где, блин, мои чертовы джинсы? — Что ты делаешь? Джен стоит в дверном проеме в ленивой позе. Ее соблазнительное бедро вставлено вперед, рука медленно поглаживает грудь. Глаза… А вот глаза внимательные, прищуренные, опасные. — Прости, мне нужно бежать. Я кое-что вспомнила… Я спешу, джинсы прилипают к ноге, не натягиваются, мешают. Я спотыкаюсь, падаю, держусь… — Это к той рыжей? Что-то в ее голосе заставляет меня вздрогнуть. — С чего ты взяла? — Вижу. Джен проходит через комнату, усаживается на кровать, закидывает ногу на ногу. — На кой-она тебе нужна? Джен разравнивает простынь, водя по ней рукой, словно убирая невидимые складки. Она следит за каждым мои движением, но выражение лица совершенно не меняется. Она прекрасно умеет владеть собой. Я точно это знаю. В ее душе кипят эмоции, еще немножко, только чуточку их подтолкнуть, и они вырвутся наружу. Но сейчас мне на это плевать. Если бы раньше, даже не на пять лет, и даже ни на год. Всего лишь на несколько дней назад — и я бы отдала за нее все, даже свою безмерную душу. Но теперь все. Все? Какое облегчение, это ж надо! — Иди сюда, — Джен протягивает руку. Она знает, что противостоять ее соблазнению практически невозможно. Но я уже могу. Что-то изменилось буквально в одну секунду — я повзрослела, поумнела, проснулась — не знаю. Но теперь мне было все равно. Я больше не хочу Джен. Я свободна. Господи, 20 лет жизни были потрачены впустую. Или нет? — Я так тебе благодарна, — я присаживаюсь на колени перед подругой, беру ее ладошки и целую. — За то, что я теперь понимаю, что такое жизнь. Мне нужно идти. — Ты понимаешь, что будешь жалеть об этом? Почему у моего пальто такие узкие рукава? Я спешу, одеваюсь, мне нужно бежать. Что она говорит? Жалеть? — Прости. Улыбка на все лицо. Я наклоняюсь, целую Джен в щеку. — Пока. Подъезд. Снова мне не хочется ждать лифта. Но теперь причина в другом. Я бегу по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не останавливаясь. Там, в одном квартале отсюда, ждет меня мое будущее счастье. Дверь, хлопок, воздух! Сто шагов, детская площадка. Еще немного, прямо за нею дом, второй подъезд, первый этаж. Я уже у порога. Телефон. Почему так трясутся руки? Не могу разблокировать, мне сложно набирать номер. — Скажи, а чай еще в силе?

Эпилог

31 декабря — Нам нужно поставить елку, — тихо шепчешь ты мне на ушко. Еще только шесть утра. За окном горы снега, ветки ломятся под тяжестью мокрых шапок, а в доме тепло и уютно. В нашем доме. Теперь мой новый день начинается с поцелуя любимой женщины, и я хочу чтобы так было всегда. — Может быть, ты меня поцелуешь? -Анна Мария сейчас проснется. — Мы успеем… — Тише, — в порыве безудержной страсти, ты закрываешь мне рот поцелуем. Час спустя. — Давай поставим елку, когда она проснется? — И нарядим ее вместе… — Это будет нашей традицией… — Нам нужны семейные традиции… Поцелуй, снова поцелуй. Как же я тебя люблю, девочка моя. Может быть я не буду проводить с тобой каждую минуту своей жизни, и считать секунды до твоего возвращения, но я точно знаю, что я отдам за тебя всю свою жизнь до остатка. За тебя и нашу дочь. Я буду верной и надежной, нежной и ласковой только для вас. Я буду любить вас, пока дышу, живу, вижу. Вы мое все. Я хочу, чтобы каждый новый день начинался с тебя.