underfeelings

      Он ко мне прижимается.       Это как-то пугающе, что, кажется, я даже не сдерживаю удивленного взгляда, которым одариваю хрупкую фигуру с ног до головы. Я знаю, как ему это тяжело далось после всего, что мальчику пришлось пережить. Юнги голову ниже опускает, ноги свои босые разглядывая, ни слова не говорит, но только льнет к моему боку. Он ниже меня ростом почти на голову, но весь так съежился, что, кажется, будто стал ещё меньше. Это пугающе, а ещё желанно. Я замираю, чувствуя его прерывистое дыхание себе куда-то в плечо, расправляю плечи, закрывая его, позволяя себе быть его надёжной защитой, стеной, скалой, как хотите.

Он ко мне прижимается. И ему в три раза больнее.

      Я это точно знаю. Он сейчас стоит рядом и сам, добровольно, ломает все свои барьеры и стены. Они бетонные и толщиной в два метра, но Мин их в пыль крошит, сам через себя переступает, через свои страхи.       Когда я нашёл его в лесу, тот совсем диким волчонком был. Он, казалось, готов любую протянувшуюся к нему руку по локоть откусить. Ему страшно было, и в глазах столько боли, хотя те и казались совсем стеклянными. Они будто не эмоции его показывали, а только их отражение.       Когда я нашёл его в лесу, он весь в шрамах был, синяках, укусах, засосах, все тело исполосовано кнутом и представляло из себя какое-то кровавое месиво. Говорят, человек от болевого шока умереть может, но Юн не умер, хотя в пору было.       Как бы я к нему не подступался, он глух был. Оно и понятно. Я бы после такого… Хотя, кого я обманываю. Я не мог понять всего, что он чувствует. Просто знал, что не мог, а потому всех эти глупых фраз типа: «я понимаю твою боль» сторонился и лучше уж молчал.       Мин почти поправился. Конечно, шрамов с его тела уже не убрать, психику не поправить, но он улыбался, кивал или отрицательно мотал головой на вопросы и смотрел мне в глаза. Не смело, не нагло, а доверчиво. Я это больше всего ценил. Я не давил ему на больное, не расспрашивал ни о чем, не заставлял ничего делать и видел в его глазах благодарность. Кажется, забота, любовь и ласка этого мальчика стороной обошли.       Только две вещи я не мог исправить. Он молчал и никому не позволял к себе прикасаться. Я смирился и с этим, принял в нём это, и он остался жить в моём доме.

Но сейчас он ко мне прижимается. И ему в три раза больнее, У него ведь внутри ломается… Что-то важнее костей.

      Да, ломается он сам.       Он глаз всё также не поднимает, не дышит совсем, но мне и спрашивать «что случилось» не нужно. Я вдыхаю и чувствую сильный запах корицы, так причудливо смешивающийся с запахом крови и пепла. Я знаю эти запахи. Уже и не отличить что из них настоящий запах сильного альфы, сейчас стоящего передо мной, а что — нет, но я знаю. От него корицей пахнет и каплей ванили. Такой дурманящий аромат, что не только омеги падали, но и альфы на запах оборачивались. Только была ваниль, да, как говорится, сплыла. У него руки не по локоть в крови, а по все плечи уже, кажется. Он стольких убил и искалечил, что этот запах уже в него въелся и стал его собственным, только от него нос кривить не хочется. Он завораживает и только пугает, а не отталкивает.       — Поздравляю с официальным становлением королём, Чон Хосок.       Я его улыбку легко выдерживаю и даже дарю ответную, прямо в глаза смотрю, благодарю за то, что король семьи Ким приехал лично, а он только отмахивается.       — Я хотел передать свои поздравления и пожелания глаза в глаза.       Его голос: низкий, чуть с хрипотцой, до дрожи пробирает. Не меня, но стоящего Юнги рядом. Я чувствую, как он дрожит, прижимаясь ко мне. Его будто в лихорадке трясёт, по виску капелька пота течёт, и дышит он будто загнанная хищником в западню жертва. Намджун его взглядом окидывает, усмехается как-то по-своему, задерживается на его шее. Кажется, я вижу, как этот грязный и отвратительный запах к Мину стремится, как с его запахом морского прибоя смешивается, окутывая этих двоих. Но меня бесит даже не это. Юн как глоток свежего воздуха, так необходимый в душном городе, но он глоток воздуха только для Намджуна. Их запахи в причудливый коктейль смешиваются, и я точно чувствую в этом коктейле ваниль, которой уже так давно не было в Киме.       — Вы ведете себя неприлично, Намджун, — от моих слов, кажется, можно грёбаную Сахару заморозить, но мне плевать. — Нехорошо так засматриваться на мою омегу, я могу нехорошо подумать о вас.       Юнги вздрагивает, когда моя рука его талию обвивает и с силой прижимает его к моему телу, будто врастить мальчика в него пытается; вздрагивает, когда от моей ярости мой запах кофе горечью начинает отдавать; вздрагивает, когда я его «своим омегой» называю, но молчит, позволяя себя теснее привлечь. Я точно знаю, что потом буду прощения у него просить, обещать так больше не делать, не брать его ни на какие вечера, где этот подонок хоть чисто теоретически появиться может, но все это потом.       — Так он — омега семьи Чон? — удивлённо спрашивает Джун, и я даже знать не хочу, чему он удивлён больше.       — Он мой омега.       Лгу. Лгу, но глаза в глаза. У Кима глаза черные, словно сама бездна, и я знаю, что не стоит вглядываться в бездну, иначе бездна начнёт вглядываться в тебя, но мне и на это плевать. Мин мнется рядом со мной, постоянно к шее тянется, но я твердой рукой поправляю на нем ошейник с гербом своей семьи, широкий, кожаный, с серебряными вставками и кольцом на кадыке. Он тут же успокаивается, зная, что не видно.       Я этого мальчика еще диким волчонком полюбил, но судьба со мной злую шутку сыграла. Юн никогда моим не будет, я это знаю, потому что на шее его, тщательно под ошейником спрятанное, значится имя «Ким Намджун». Буковки круглые, аккуратные, убористые, но выбиты на всю жизнь теперь, как клеймо, что Мин Юнги собственность Ким Намджуна. Я видел их, когда у мальчика случилась паническая атака прямо в ванной. Одна из прислуг случайно коснулась его, смывая пену. Я его не разу об этом не спросил, хотя догадывался, ведь он до этого, не снимая, кусок ткани на шее носил. Я ему предложил ошейник своей семьи носить, и Юн быстро согласился, скрывая имя за ним.       Вот только Намджун его никогда не увидит. Это я уже самому себе пообещал.