underfeelings

      У Юнги кровь в жилах стынет, это наверняка. Потому что от такого собачьего холода что угодно застынет, но он только упрямо поджимает губы и идёт вперед, точнее, назад, точнее, дальше в лес, ибо хрен разберешь куда он, собственно, идёт.       А всё ведь так невинно начиналось.       Ну, прибежали к нему служанки, сообщив, что Господин попросил приказал приготовить его, такое сто раз бывало, а с Мином, похоже, и то чаще.       Он ненавидел этот ритуал, который скрывался под почти нейтральным словом «подготовка». Его мыли в огромной ванне, что, вообще-то, само по себе было бы неплохо, если бы служанки не орудовали мочалкой так, что, кажется, ещё немного и кожу сдерут. Потом долго укладывали его волосы, красили, выбирали красивую одежду, подчеркивающую его внешность.       И совсем неважно, что к вечеру макияж будет безбожно испорчен.       Совсем неважно, что одежда, драная в тряпки, полетит в мусорку на следующий день.       Просто Намджун не умел нежно, да и не хотел. Он брал что хочет, как хочет и столько раз, сколько хочет, кажется, наоборот стремясь сделать больнее.       Кажется, чужая боль его только возбуждала.       Юнги не помнит, как к нему попал, но помнит, что прав у него нет, свободы — тоже, он — собственность семьи Ким, а точнее, одного определённого её представителя. И не только из-за имени на шее.       Он помнит, как впервые увидел эти буквы на своей коже после первой ночи с Джуном. Тогда скрыть их от мужчины стало целью, смыслом жизни, и Мин отлично справлялся, просто не снимая ошейник принадлежности, который, вообще-то, никто и не пытался снять с него. Ведь отсутствие ошейника — это свобода, а её он лишен.       Видимо, та ночь должна была пойти коту под хвост. Потому что Намджуну вдруг стало важно, хочет ли Юн уйти, а тому стало ещё важнее показать клыки.       — Хочу.       Злой взгляд темно-карих глаз прямо в Бездну.       — Ну так проваливай. Ты больше не отвечаешь моим требованиям и не можешь удовлетворить меня, Мин Юнги.       И Юнги провалил. Он просто встал и как был: в огромной рубашке на пару размеров больше, да в боксерах так и провалил прямо на улицу.       Его никто так и не остановил. Мальчик до последнего надеялся, что его остановит кто-то из слуг, охраники, да пусть хоть сам Намджун ему в ноги выстрелит, только бы не дал уйти, не позволил.       Вот только Намджун позволил.       Метка горела огнем, чесалась, и первое, что сделал Мин, это сорвал чертов ошейник и приложил к шее снег. Сложнее было этот кусок кожи выбросить, но он справился и с этим, продолжая упорно идти по мерзлой земле босиком.       Он просто не готов был. На восемнадцатилетнего мальчишку не должно было столько свалиться. Смерть родителей, дядя, который ненавидел его за смерть брата, а потом просто продал его Намджуну — всё это было перебор. Конечно, Юн соврал, когда сказал, что ничего не помнит. Он бы и рад, да только это невозможно.       Его жизнь — сплошной кошмар. Даже сказано не будет о том, что он пережил, являясь одной из игрушек Кима. Мужчине всегда было мало, скучно, он бил, насиловал, мучал. Организм человека, к сожалению, ко всему привыкает. Вот только Юнги не смог. К физичесой боли — да, но к унижениям не столько перед Джуном, сколько перед всеми его «друзьями» и «коллегами» — ни за что.       Мин тот момент, когда просто разрыдался и свалился на землю, явно пропустил. Позорно и стыдно, но он, вообще-то, совсем ребенок ещё, ему больно, и он не справляется со своей ношей. Она для него теперь неподъемная, и мальчик не знает, как дальше жить.       Хотя, чего волноваться, он не жилец уже.       Вот только умирать как выброшенная бедная собачонка он не будет.       Юнги себе из куска рубашки ошейник сделал и решил, что ни одни глаза этого имени на его шее не увидят, иначе пусть он сквозь землю провалится и заживо погребён будет.       Он почти справился, хотя жить на улице было непросто. Жить на улице королевства Ким было непросто. Жить на улице королевства, нося на шее имя его правителя-тирана — сложнее в сто раз.       Когда его Хосок нашёл, Юнги уже на всё плевать было. Он знал, что навряд ли протянет ещё, не знал, как умудрился, петляя по лесу, границу перейти, но все равно смотрел волком и жался к дереву. Рубашка на нем всё та же, штаны старые он в какой-то деревеньке стащил, волосы чёрные взлохмачены, все в сухих листьях и ветках, а глаза стеклянные. Потому что Мин уже не чувствовал. Он только существовал на автомате. Назло. Выжить. Метка иногда болела, как будто её кто выжечь с кожи пытается, и Юн знал, что это Ким с кем-то другим развлекается и о нём не думает. Да и с чего бы ему…       Мальчик не понимал, почему Чон к нему руки тянет, хотя тот кусается и рычит, как дикий зверёк, а Хосоку это только помогает. Он на его удивлении талантливо пляшет, заманивает его сначала в машину, потом в замок, потом в ванну, и там одного оставляет.       У Юнги столько углов, что о каждый можно удариться трижды, пока подойдёшь. Но Чон далеко не слабак, а тоже сильный и в меру жесткий правитель и альфа. Но в этом и отличие. Он жёсткий, а Намджун — жестокий.       Хосок к мальчику притирается. Он по одной иголке из него вытаскивает, которые, к слову, в обе стороны колятся, углы его все сглаживает, а Юн, почему-то, позволяет.       Мальчик ожидает вопросов, разговоров, даже думает, как снова выживать на улице будет, когда его выгонят, но мужчина так ни слова и не говорит, видя имя на шее юноши, и всё прежним оставляет, и Мин позволяет себе улыбаться ему. Он даже думать не хочет, зачем Чон делает всё это.       Юнги просто поломанная кукла. Он на себя ошейник семьи Чон натягивает и не снимает его. Хотя Хосок советует спать без него, но он не может. Ему без этой атрибутики кошмары снятся и всё глаза чёрные, волосы белые и руки сильные, которые душат, прямо на буквы собственного имени нажимая. Мин честно старается восстановиться, но в какой-то момент понимает, что ему никакой скотч, никакой клей не поможет, потому что то, что в пыль раскрошилось, не собрать.       Он больше ничего не хочет. Он много читает, не говорит, часто сидит на подоконнике, глядя на королевство Ким, точнее в ту сторону, в которой, по его расчетам, оно должно быть, и собственную шею руками обхватывает. Потому что всё чаще болит, потому что Джуну он даром и с приданным не нужен, и тот о нём не вспоминает даже.       Юн так и не решает, зачем дальше жить и что-то делать, зачем по утрам глаза открывать, а каждые пару секунд вдох делать, когда в ноздри забивается знакомый запах. Он в эту же секунду, хотя его обладатель даже в зоне видимости не появился, к Хосоку прижимается и просит Бога или кого угодно позволить ему прожить без воздуха хотя бы немного, чтобы этим запахом не дышать. Тщетно. Корица в голову ударяет, а запах крови, который мальчик почему-то раньше не чувствовал, сразу бьет по ногам, заставляя упасть на колени только перед чертовым Ким Намджуном.       Его голос делает с Юнги что-то не поддающееся описанию. У него сразу начинает одновременно кружиться голова, тянуть низ живота и не хватать воздуха в легких. Он чувствует, как по нему скользит взгляд знакомых глаз, как будто это физически ощутимо, чувствует, как тот взглядом дёргает его за ошейник и неосознанно чуть ли не тянется к нему. Кажется, полоска кожи совсем тоненькая и уродливых, теперь, букв, что расползаются в неясные символы отчего-то, совсем не скрывает.       Мальчик дёргается от действий Чона, но не противится, стараясь в запах кофе как в одеяло закутаться, только бесполезно. Ему кажется, что ему кто-то на макушку стакан корицы высыпал, потому что её запах насквозь пропитывает. Метка болеть начинает. Не больно, а, скорее, обидно, потому что во взгляде ревности нет, только удивление и какая-то насмешка. Наверное, скотина, радуется, что омегу главы семьи Чон трахал.       Юн даже от покровительственного поцелуя в плечо не шарахается, а на приказ пойти к себе вдруг отвечает:       — Как скажете.       Хосок еле удивление скрывает, а мальчик уже скрывается за одной из дверей, которую ему слишком поспешно открывают. Когда та его от тяжёлого взгляда отделяет, то Мин не сдерживается, плачет навзрыд, только ни звука не произносит, трясется от рыданий и сам идти не может. Его в плед заворачивают и под руки ведут, оголенной кожи не касаясь, ибо это вето и может хуже сделать. Вот только куда это «хуже» то? У него в глазах всё троится от слез, а потому ручка двери у него не одна, а сразу три. Ему и эту дверь поспешно открывают, на кровать усаживают, бегают, суетятся, взбивают подушки, предлагают чай, таблетки. Юн всё послушно выпивает и проглатывает, а потом сидит и просто в одну точку смотрит, раскачиваясь из стороны в стороны.       Слуги ходят на носочках, боятся, что их подопечный с ума сошел. Юнги только ошейник с шеи стягивает, метку чешет, скорее на автомате, потому что та вдруг не болит, но на волю требует. Холодный ветер из окна нежную кожу остужает, а мальчик думает, думает, думает.       У него в голове ворох вопросов, а ответов ни на один.       Он даже банально понять не может, зачем ещё живет. Разорвать надо было эту странную связь с Кимом ещё давно.       Мальчик так и сидит, когда в комнату влетает взвинченный Хосок. Он знает, что Мин не спит, разве после такого уснёшь? Чон комнату шагами меряет и говорит без остановки, о том, что не надо было Юна с собой брать, что нужно было выгнать Джуна к чертовой матери, что ещё много чего нужно было по-другому сделать.       Мужчина вдруг к нему подлетает и на колени опускается.       — Прости меня, Юнги. Я обещаю, что вы не пересечетесь больше. Прости, что своим омегой назвал, прости, что прикоснулся к коже, прости, что какое-то время напротив него заставил стоять, прости, что солгал, — тот дыхание переводит, — спасибо, что выдержал, что не оттолкнул, прости, что раньше не пришёл.       Мин кивает. Он знает, что Чон ни в чём из того, за что извиняется, и не виноват вовсе. Мин хочет из себя хоть слово вытащить, сказать, что он в порядке, что сильный и справится, вот только голосовые связки его остались с Намджуном, а потому он только губами шепчет: «спасибо» как заведенный, но и этого Хосоку достаточно, он понимает.       Хосок его укрывает одеялом, чтобы не замёрз, ни слова не говорит насчет сорванного ошейника и только просит отдохнуть, просит постараться поспать и просит жить, обещает, что все хорошо будет.       Забавно, но Юн верит.