сигаретный дым и открытые окна

Lana Del Rey - Get Free Tom Rosenthal - All of Them Dreams Kodaline - High Hopes

— Повернись чуть левее.       Голос растворяется в легком облаке вишневого аромата. На маленьком столике стоит небольшая тарелочка, украшенная самыми изысканными рисунками лучших мастеров прошлого столетия, а в ней маняще рассыпаются спелые алые ягоды. Чуть поодаль возвышается громадная ваза, из которой на вишню падают белоснежные лепестки недавно срезанных роз. Через приоткрытое окно в небольшое помещение залетает легкий вечерний воздух, а позади небо окрашено палитрой самых теплых цветов. Занавеска чуть дергается от легкого порыва и попадает на резную спинку просторной кровати. Навес из бежевой ткани и чугунные изгибы заключены в плен скользящих солнечных лучей, отливающих бронзовым свечением. На стенах висят маленькие картины природных зарисовок, на деревянном полу разбросаны белоснежные холсты, много тюбиков из-под краски и грязные кисти. Лакированные оксфорды методично отстукивают неизвестный мотив, легкая ткань брюк дергается в такт, руки, украшенные витиеватыми линиями выступающих вен, промакивают кончик кисти в лазурной краске. Золотистые завитушки под кроватным куполом легко дергаются, и заливистый смех наполняет пространство вокруг.

Сент-Мари-де-ла-Мер, 6:42 p.m.

— Так? — Да, молодец.       На белоснежной коже золотистыми завитками расплываются блики солнечных лучей. Тонкая рука с хрупким запястьем поправляет спадающую с груди шелковую ткань. В шоколадных больших глазах играют огоньки задора и покорности. Губы художника выгибаются в легкой ухмылке, заметив небольшой румянец на бледных щеках. — Тебе пора перестать смущаться, Чанёль. Ты прекрасен.       Легкие розовые оттенки в миг вспыхивают пунцовыми пятнами, а юноша отводит взволнованный взгляд к земле, прикусывая уголок губы. — Простите, — шепчет он, успокаивая сбившееся дыхание.       Обнаженная грудь принимается быстро подниматься и опускаться, а узловатые музыкальные пальцы нервно перебирают прикрывающую наготу ткань. Взгляд художника скользит по юному телу, покрывая его мурашками. На его белоснежной легкой рубашке осталось несколько ярких пятен от краски, волосы разрухой спадают на лоб, ломанные линии бровей хмуро сводятся к переносице, когда рука вновь заносится для легкого мазка по холсту. — Сегодня, на удивление, приятный день. Ты согласен? — между делом замечает он, скрываясь за большим полотном. — Тепло и уютно. Лето скоро. — Летом рисуется лучше, Чанёль. Ты устанешь от моих просьб, — сверкнув глазами, художник выныривает из-за мольберта, улыбнувшись юноше и тут же скрывшись обратно за ним. — Мне нравится вам позировать. — Я рад. — Можно я задам вопрос, Сехун? — Конечно, — художник приподнимает в полуулыбке уголок губы, откликаясь на собственное имя, слетевшее с влажных губ. — Вы никогда не говорили раньше. Почему именно я? Среди многих людей почему вы выбрали именно меня?       Рука замирает в миллиметре от холста, а глаза художника натыкаются на пушистое облако. В тот день небо было затянуто черными тучами. Дождь грозился сорваться неразрушимой стеной на город. Чуть больше полугода назад.       Сехун поправил воротничок черного пиджака, надевая на голову черненький хомбург, и, пряча пытливый взгляд за полями шляпы, открыл тяжелую дверь и кивнул на прощание всем собравшимся. Выходя на вымощенную камнем мостовую, он остановился, чтобы набрать в легкие побольше леденящего воздуха, пропитанного влагой и грядущим дождем. Мимо проезжали машины и ходили люди, спешившие по своим неотложным делам. Лишь один художник стоял, не сходя с места, и наслаждался легким чувством грядущего отдыха. В комнате большого дома мадам Кестер ожидало мягкое кресло и чашечка ароматного чая. Улыбнувшись своим мыслям, Сехун прошел вперед, пересекая шумную дорогу и пропуская храпящие машины вперед. Когда за спиной послышался знакомый топот, губ художника коснулась легкая тень улыбки. — Слишком долго, Ричард, ты не расторопен. — Меня не хотела отпускать фрау Залевски! Я же не мог нагрубить ей, Сехун. — Умей говорить твердое нет! Иначе тебе не выжить в наше время. — Как думаешь, Лилиан понравится подготовленный мною сюрприз? — резко сменив тему, поинтересовался Ричард.       Сехун коротко кивнул и улыбнулся. Ричард Грей — грузный парнишка, на год младше художника, любит таскаться за ним попятам. Они провели бок о бок около пяти лет своей жизни, встретились в Париже на первой выставке юного дарования, и с тех пор не расставались. Сехуну всегда доставляло удовольствие следить за неуклюжим юношей, что любил пыхтеть и ругать французскую власть на чем мир стоит. На все выкрики относительно парламента художник лишь лениво пожимал плечами и быстро менял тему, уводя в размышлениях Ричарда куда-нибудь в другую сторону. Этим вечером должен состояться один из самых важных моментов в жизни его друга. Любовь всей короткой жизни наконец-то должна облачиться во что-то реальное и настоящее. — Дай глянуть, — попросил Сехун.       Ричард нехотя залез рукой в нагрудной карман и выудил оттуда небольшую коробочку, покрытую красным бархатом. В тонких пальцах художника она казалась еще элегантней, и, бросив быстрый взгляд на свои пухленькие пальчики, Ричард, смутившись, убрал руки в карманы твидовых брюк. — Правда красивое, а? — с легким трепетом спросил Грей.       Сехун вынул аккуратное золотое колечко, разглядывая его со всех сторон. Непримечательное, без дорогих камней, невычурное, но с одной лишь занимательной деталью — гравировкой на внутренней стороне. «С тобой навсегда, Лилиан». На него Ричард копил добрых полгода, и вот наконец-то оно было в его руках. Ужин в дорогом ресторане в тихом районе прибрежного города дожидался своего времени. Вернув коробочку с кольцом ее законному владельцу, Сехун гордо улыбнулся, увернувшись от идущего навстречу старичка, что вез вперед тележку с картофелем и ничего перед собой не видел, и, поправив в очередной раз полочки пиджака, произнес: — Лилиан оно понравится, Ричард. Она будет вне себя от радости, поверь мне. Надеюсь шафером на свадьбе буду я? — в притворном беспокойстве уточнил художник, изогнув тонкую бровь. — Если честно, мне необходимо обдумать. На примете есть еще парочка вариантов. К примеру, Ленц, — в шутку начал негласную игру Грей, и художник с превеликим удовольствием ее поддержал: — Если ты хочешь, чтобы шафер опустошил весь твой бар до начала празднества, то непременно зови Ленца! — Да, ты прав, мой милый. Как насчет Юппа? — Рохля, он будет в слезах еще до того, как вы с Лилиан оба скажете «да». — А если обдумать кандидатуру…ох, забыл, как его звать…кажется, О Сехун? Как тебе такой вариант. — Молодой, выдающийся художник, красив, обеспечен, не любит алкоголь и сдержан на публике. Грей, ты не должен проморгать такого превосходного шафера, старый ты дурак! — Самолюбия тебе не занимать, — медленно протянул Ричард, покачав головой.       Сехун лишь лучезарно улыбнулся другу, схватив его под локоть, и завел в один из переулков. В легкой беседе они прошли еще несколько кварталов и около дома Грея распрощались. Ричард ушел готовится к грядущему волнительному вечеру, а Сехун, не зная, чем еще себя занять, вспомнил, что в магазин недавно завезли новые краски из Англии, все вокруг нахваливали их качество, и художник хотел испробовать их самостоятельно. Проходя по шумным улочкам одного из французских городов, Сехун улыбался каждому прохожему и получал улыбки в ответ ведь только самый бездарный не знал художника.       Дойдя до нужного магазина, Сехун резко дернул дверь. Полная женщина в пестром халатике лениво кивнула вошедшему, вернувшись к созерцанию пасмурной улицы. — Добрый день, Матильда. Как ваши дела? — тем не менее поинтересовался Сехун, вежливо поклонившись и приветственно сняв шляпу со смоляных волос. — Как обычно. Вам чего? — Недавно слышал, что к вам в магазин завезли новые масляные краски. Могу ли я взглянуть на них? — Взгляните, — небрежно бросила женщина, махнув рукой, — они вон за той полкой.       И она вновь отвернулась к окну. Хмыкнув, Сехун прошел в указанном направлении и наткнулся на яркие, кофейного цвета тюбики. Они были выставлены ровной линией, манящие и привлекательные. Заграничные, единственные, редкие. Почему-то краски, да и все вещи в принципе, за границей делались, как всегда кажется, лучше. И эти краски, не отличающиеся ничем по составу, манили больше, ведь это же Англия! Великая держава. Там все товары высшего качества. Выбрав несколько тюбиков тех цветов, что уже подходили к концу в палитре художника, Сехун довольно осмотрел краски в руках. Когда он собирался развернуться и уйти, его слуха коснулся не громкий крик из подсобного помещения: — Негодный мальчишка! Я же сказал тебе вымыть здесь все! А ты что сделал, негодяй? А?!       Легкий холодок пробежал по спине Сехуна, и любопытство разгорелось внутри. Оглянувшись на Матильду, все еще меланхолично следящую за собирающимся дождем, художник осторожно ступил в подсобное помещение и по лестнице, ведущей вниз, спустился на несколько ступенек. Перед ним предстал хозяин лавки, в грязном халате цвета болотной тины, с ставшей будто бы больше залысиной и шваброй в руке. Рядом с ним стоял какой-то мальчишка, с кучерявыми волосами, горящими как жидкое золото, очень тонкими руками и оттопыренными ушами. А на полу красовалось большое пятно насыщенного желтого цвета. — Ты до скончания своей никчемной жизни будешь мне оплачивать нанесенный ущерб! Слышишь? Ты меня понял, негодник? Убирай это немедленно! — продолжал сетовать хозяин.       Сехун, нахмурившись, более уверено спустился вниз, остановившись на второй ступеньке. Мальчишка уставился на него испуганными глазами, покрасневшими от невыплаканных слез и вселенской детской обиды. А мужчина все продолжал и продолжал ругаться, размахивая руками в разные стороны. — В чем дело, Альберт? — холодно поинтересовался художник, отведя глаза от сжавшегося мальчишки.       Хозяин лавки резко дернулся, обернувшись, и впился в непрошенного гостя напуганным взглядом. Отдав швабру, он постарался мягко улыбнуться и провел рукой по лысой макушке. — Ох! Сехун! Это всего лишь вы. Напугали. — За что ты так не скупишься на выражения? — проигнорировав вежливость Альберта, все еще продолжал художник. — Вы не должны были этого слышать! — раздосадовано пролепетал мужчина. — Но тем не менее я это услышал. Ты ответишь мне? За что ты ругаешь этого мальчишку? — Это неуклюжий негодяй уронил большой бидончик краски! Она испорчена, и деньги, которые я мог выручить, потрачены впустую.       Мальчишка посильнее прижал к груди швабру и опустил глаза в пол. Кончики его ушей полыхали алым, как и щеки, которые он старался спрятать. Сехун оглядел его, а потом перевел взгляд на Альберта, нахмурив брови. — Это не позволяет тебе повышать голос на него, Альберт. — Если бы не его неуклюжесть, — начал мужчина, но художник его прервал: — Сколько стоил этот бидончик краски? Я все оплачу.       Мальчишка поднял напуганный взгляд на художника и прикусил губу. Альберт же пакостно улыбнулся, еле сдержавшись, чтобы не присвистнуть. — Но у меня будет к тебе просьба. Этот мальчишка сейчас же покинет твою лавку, и ты немедленно перед ним извинишься.       Альберт сокрушенно опустил плечи вниз, вопросительно посмотрев на художника, но тот лишь кивнул, подначивая выполнять вышесказанное. Мальчишка краснел с каждой секундой все больше и впивался узловатыми пальцами в деревяшку. — Извини, малой, — через силу и с тоненькой пеленой злости прошептал мужчина. Сехун удовлетворенно хмыкнул. — Пойдем, Альберт. Я тут у тебя краску купил. Сейчас выставишь счет Матильде, и мы все будем довольны. Эй, — Сехун обернулся на застывшего мальчонку, — ты чего встал? Пойдем!       Оплатив счет и забрав свои покупки, художник и его новообретенный друг вместе вышли из магазина. Отрешенный взгляд Матильды и натянутая улыбка Альберта были последним, что видел мальчишка, покидая лавку. Он старался поспевать за быстро идущим впереди Сехуном, не спотыкаться о каждый камень и унять напуганное сердце. На его руках все еще расцветали желтые пятна недавно вылитой краски, а щеки горели как от огня. Ровная спинка идущего впереди художника и его широкие плечи заставляли сжиматься сильнее. — Вы не должны были, — робко начал мальчишка, но обернувшийся Сехун лишь мягко улыбнулся, растрепав пальцами кучерявые завитки мальчонки, и, взяв его за руку, ускорил шаг. — Должен был. Этот Альберт всегда мне не нравился. Скользкий тип, — художник пожал плечами, завернув за угол, и после продолжил: — А ты недавно у него, да? Когда я заходил туда последний раз, никого там не было. Беспризорник? — Как вы… — испугался мальчишка, врезавшись в спину Сехуна, который резко остановился. — Простите, пожалуйста. — Альберт всегда нанимает тех, кого некому защитить. Ты слишком юн, а он слишком алчный. Мы пришли.       Сехун гордо вскинул подбородок вверх, улыбнувшись. Перед ними возвышалось громадное здание мадам Кестер, где молодой художник снимал небольшую комнату со всеми удобствами. Во взгляде мальчонки пробежала искра, когда он посмотрел на этот дом, из светлого кирпича и с резными балкончиками, на которых цвели пестрые цветы. Вокруг воцарялось пасмурное небо, но здание словно бы утопало в солнечном свете, которым горело изнутри. Мальчишка завороженно уставился вверх, а после неловко спросил: — Куда? — Я здесь живу. Пойдем. — Но мне туда нельзя! — спохватился он, отступив на шаг назад. — Кто такое сказал? Тебе нужно умыться, ты весь перепачкан в краске. Иди вперед, — более строго для большей убедительности сказал Сехун, открывая дверь и пропуская мальчишку вперед.       Дождавшись, когда он все-таки пройдет вперед, Сехун проследовал за ним. В такой час в доме обычно никого не бывало, так что художник спокойно смог дойти до своей комнаты. Как только дверь за ним закрылась, он сбросил к себе на кровать покупки и, сняв хомбург, сел на нее следом. Замявшийся мальчонка вызывал улыбку, казался слишком напуганным. — Как тебя звать? — поинтересовался Сехун, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Пак Чанёль. — Красивое имя.       Художник достал из своего шкафа ночную сорочку и свои старые домашние штаны. Протянув вещи все еще напуганному мальчишке, Сехун поймал на себе взгляд больших шоколадных глаз. Они смотрели с появляющейся слепой верой, детской доверчивостью, ясно и все еще напугано. На его пальцах красовалось несколько пятен желтого цвета, и две кляксы на лице. Слишком худенькие запястья приняли одежду из рук художника, на них просвечивались голубоватые паутинки вен. Кожа была до того нежной и хрупкой, что ярко вспыхивали синяки от тяжелой работы. На одежде проскальзывали следы пыли, в волосах разруха из золотых завитков. По-юношески мил этот Пак Чанёль. И похож на загнанную в угол зверушку, которая боится сделать лишнее движение в сторону. — Вон за той дверью, — художник указал на дверь слева, — находится ванная комната. Прими душ и сложи вещи в корзину. Вечером мадам Кестер заберет их в стирку. Мыло лежит в шкафчике за зеркалом, дай воде стечь минуту, потом будет теплая. — Пока мальчишка неуверенно переминался с ноги на ногу, Сехун подтолкнул его легким движением руки. Через тонкую ткань хлопковой рубашки проступали выпирающие позвонки и ребра. Казалось, будто мальчишку может сдуть легкий порыв ветра из окна. — Иди, Пак Чанёль. Я сделаю нам чай.       Чанёль скрылся за слегка покоцанный из-за времени дверью, и Сехун легко выдохнул, прикрыв глаза. Поправив волосы, он принялся раскладывать новые тюбики краски на столе. Пока из ванной комнаты доносились звуки льющейся воды, он спустился вниз и на кухне налил две кружки ароматного индийского чая, который ему неделю назад презентовала Джоан, вернувшаяся из долго путешествия. Занеся кружки с чаем в комнату и поставив их рядом с двумя креслами, Сехун вернулся обратно, чтобы захватить немного печенья со своей полки и фрукты. Когда дверь в третий раз захлопнулась за художником, дверь ванной комнаты открылась, являя умытого и румяного мальчишку. — Спасибо, — робко поблагодарил он, боясь сделать лишний шаг.       Сехун мягко улыбнулся и кивнул мальчишке, показывая ему на кресло около столика. Пододвинув к нему чашку чая, он сел на противоположное кресло, положив ногу на ногу, и сцепил пальцы в замок. — Зачем…зачем вы все это делаете? — после небольшой паузы поинтересовался Чанёль, так и не притрагиваясь к остывающему чаю.       Художник неопределенно пожал плечами, бросив короткий взгляд на окно позади. Встав и закрыв его, Сехун уловил стойкий запах замершего в воздухе дождя. Он насквозь пропитал пространство вокруг. И спустя пару мгновений на землю упали первые капли занимающегося ливня. — Я никогда не поясняю цели своих действий, Чанёль, — смотря в окно, медленно протянул Сехун. — В тот момент мне просто захотелось помочь тебе и забрать из лап этого жадного до денег и выпивки старика. К тому же, я смог оценить твою красоту по достоинству, мой юный друг. — На этих словах глаза мальчишки стали еще больше, и Сехун не смог сдержать короткой улыбки. — У меня возникло к тебе деловое предложение. И поверь, ты не смеешь отказываться. Я разрешу тебе остаться здесь, в моей комнате, буду исправно платить, но взамен ты позволишь мне рисовать с тебя портрет. Станешь моей личной моделью, и картины с тобой я буду выставлять в галереях. Тебе ведь некуда податься?       Чанёль выглядел одновременно подавленным и восхищенным. В глазах художника было слабое, будто ненастоящее свечение, тянущее к себе, но улыбка, больше похожая на тень, делала черты лица острее. Привыкший к выполнению грязной работы, мальчишка почти не сомневался, соглашаясь. — Хорошо, — уверенно произнес он.       И Сехун улыбнулся. Включив теплый свет, он уселся напротив мальчишки, что выжидающе смотрел на художника, не отводя своих шоколадных глаз. Черты его лица мягкими линиями вызывали трепет, так невинно и так завораживающе. И это будоражило. Руки Сехуна сами тянулись к мольберту и графитному карандашу, хотелось, отбросив все, приступить к работе, но Чанёль все еще страшился. Требовалось время, и художник заинтересованно потирал подбородок тонкими пальцами. — Расскажи о себе, — достав из пиджака на стуле портсигар, Сехун закурил.       Он кольцами выпускал в воздух табачный дым, слушая глубокий голос мальчишки. Каждое слово туманной тенью расплывалось вокруг. Это юное сердце терпело невзгоды с самого рождения. И когда родители умерли во время войны, он остался совсем один, пытаясь выжить. Сехун слушал внимательно, не пропуская мимо не единого слова, сидел напротив Чанёля и нечитаемым взглядом исследовал лицо мальчишки.       В ту ночь юноша уснул на просторной кровати художника, который до поздней ночи не сводил взгляд с юного тела, ночь располагала к тяжелым раздумьям. Сехун выкурил несколько сигарет, а луна застенчиво спряталась за облаками. Он хмурил острые брови, кусал губы, заламывал пальцы. И только под утро с конечной картиной в своей голове он смог уснуть, вытянув ноги вперед на журнальный столик.       Проснувшийся утром Чанёль до самого обеда, пока не проснулся художник, изучал его лицо. Лицо своего спасителя. Их разделяла целая жизнь, в которой Сехун ушел на долгие годы вперед. Сейчас. — Почему среди всех людей вы попросили меня быть вашей моделью? — еще раз спрашивает юноша, стараясь поймать взгляд художника, что прячется за мольбертом. — Ты знаешь ответ, Чанёль. Зачем же задавать этот глупый вопрос? — закончив рисовать проступающую под полупрозрачной тканью кожу, Сехун удовлетворенно кивает, вытирая кисть о ткань. — Порой, мне кажется, что я не знаю ответа. Вы никогда не произносите этого вслух.       Художник хмыкает, вставая со своего стула. Положив кисть к краскам на столик, он останавливается, осматривая прикрытого шелковой тканью юношу. Его бледную кожу и золотые вихры. В глазах преданность, прошедшая все это время, а на щеках смущенный румянец. Когда они впервые встретились, Чанёлю было только шестнадцать, но сейчас в руках художника семнадцатилетний юноша, готовый пойти на любой шаг, если об этом попросит он.       Сехун наклоняется, грязной от краски ладонью проводит по бледным щекам Чанёля, после коротко касаясь губами кончика его носа. Юноша льнет к прикосновению, смущаясь сильнее и стискивая пальцами края ткани. — Оденься. На сегодня мы закончили. Я принесу нам чай.       Художник еще раз мягко улыбается и выходит из комнаты, позволяя юноше одеться и привести себя в порядок. Лестница поскрипывает, привлекая ненужное внимание, и Сехун недовольно морщится. На кухне около окна стоит Фрида. Ее седые волосы рассыпаются водопадами по костлявым плечам, а в руках неизменный мундштук для дешевых сигарет. В блеклых зеленых глазах отражение закатного солнца, на персиковых губах еле уловимая улыбка. — Добрый вечер, Сехун, — отстраненно приветствует женщина, вновь втягивая едкий дым в прокуренные к сорока легкие. — Добрый, Фрида. Вы сегодня, на удивление, спокойны и расслаблены. Случилось что-то хорошее? — между делом замечает художник, ожидая, пока чайник на плите закипит. — Четыре года. Ровно. В этот день от меня ушел последний сын, Сехун. Попал под пули. Два дня оставалось до отпуска, — вглядываясь в пустошь улицы, размеренно шепчет Фрида. Глаза блестят, а тонкие пальцы не могут унять тихую дрожь. — Сожалею, — вовремя удержав кружку от падения, тихо вторит Сехун. — Не стоит. У него был скверный характер. Никогда меня не слушал. Даже когда я просила его остаться и никуда не уходить. Вы рисовали сегодня? — повернувшись, Фрида скидывает пепел в любимую гортензию мадам Кестер, лукаво подмигнув Сехуну. — Рисую я всегда, моя милая Фрида, но сегодня я творил. По-настоящему.       Чайник закипает, начиная пронзительно посвистывать. Сехун оборачивается и переливает горячую воду в чайник поменьше. Аромат ягодных соцветий разносится вокруг. — Сотворите мир, Сехун. Такие, как я, будем вам благодарны, — вновь отвернувшись к окну, с улыбкой на губах шепчет Фрида. Ее серебряные волосы словно бы начинают пылать, окрашиваясь последними лучами пропадающего солнца. Она прикрывает глаза, тихо напевая детскую колыбельную. — Я не в силах. Мне жаль, — опустив глаза, произносит Сехун. — Доброй ночи.       Лестница вновь скрипит под тяжелой поступью. А из дальней комнаты выходит господин Биндинг, потирающий переносицу и хмурящий брови. — Вновь госпожа разошлась? — интересуется художник, готовясь толкнуть свою дверь бедром и открыть ее. — Я не купил новый выпуск газеты, — проходя мимо, отмахивается мужчина. Лестница снова скрипит под тяжестью.       Чанёль стоит около окна, опираясь на него своими хрупкими запястьями. На щеке от задорной улыбки появляется ямочка, а в кучерявых волосах доигрывают лучи солнца, что минуту назад заставляли волосы бедной Фриды ярко вспыхивать. Через тонкую хлопковую ткань белоснежной рубашки просвечивается тонкий стан, а у глаз от улыбки простираются небольшие морщинки. Сехун ставит маленький поднос с резными ручками на столик, смахивая с него ненужные кисти и краски, привлекая наконец внимание юноши. — Я не заметил, как вы вошли! — с искрой отзывается Чанёль, садясь на мягкое кресло.       Он поджимает колени к груди, беря в руки чашечку ароматного чая. Запах щекочет легкие, а за окном постепенно затихает город. — Ты сегодня хорошо старался. И погода нам сыграла на руку. Картина выйдет очень теплой, — покачивая ногой, улыбается Сехун. — Я рад, что могу быть полезен. Я хочу прогуляться. На улице замечательная погода! — На сегодня мы закончим, Чанёль. Я очень устал. Ричард потратил все мои нервы. — Как поживает Лилиан? — сжав губы в тонкую линию, юноша отпивает чай, обжигая кончик языка. — Завтра мы с тобой возьмем машину и съездим за город, договорились? — поймав радостный кивок, Сехун удовлетворенно прикрывает глаза. — А Лилиан поживает превосходно. Если исключить ее боли в спине, у них все замечательно. Совсем скоро пойдут выбирать первые пеленки и чепчики. — Это здорово.       Вечер плавно перетекает в ночь, и небо освещается десятками неярких звезд. Прикрывая окно и зашторивая его, Сехун слушает звуки льющейся воды за дверью ванной комнаты, закрывая входную на замок. Недорисованный портрет юноши повернут к стене, чтобы никто другой не мог его видеть. Все кисти и краски убраны заботливым юнцом, а большая кровать расстелена. Сехун ложится в нее, накрываясь пушистым одеялом. Ночи в мае стоят лютые. Сквозь пелену подступающего сна художник улавливает легкий аромат мыла и чувствует прохладное прикосновение к спине. Кровать знакомо прогибается, и приятный холод со спины прижимается плотней.