сигаретный дым и открытые окна

Lana Del Rey - In Mу Fееlings Shawn Mendes - Bring It Back ALEKSEEV - Forever

      Сквозь тонкую пелену сна до слуха художника доносятся утренний шум улицы и копошение где-то рядом. Не желая просыпаться, он лишь сильнее кутается в одеяло, зарываясь носом в ворох подушек. И лишь когда кровать рядом вновь прогибается, а после не следует никакого звука, он открывает глаза, видя впереди расплывающиеся контуры своего письменного стола и закрытое окно, хотя ветер в помещение залетает через другое, холодком проходя по оголенным участкам тела.       Повернувшись, Сехун обнаруживает перед собой черные глаза сидящего на кровати Чанёля. Он успел одеться, на нем хлопковая рубашка, черные льняные брюки и на шее золотой кулон, подаренный когда-то матерью. На губах играет неловкая улыбка, а в руках аккуратно распахнута тоненькая книжка иностранного языка. — Доброе утро, Сехун. Я не хотел вас разбудить, — смущенно протягивает юноша, прикрывая книжку и убирая ее на прикроватную тумбочку. — Я проснулся сам, ты не виноват, — повернувшись, художник пристальным взором карамельных глаз скользит по хрупкому телу, сонно улыбаясь. — По утрам ты еще прекраснее, Чанёль.       Щеки юноши окрашиваются в нежно-розовый, и в глазах ярким блеском скользит благодарность. — В такую рань и за учебой? — присаживаясь, интересуется Сехун.       В лучах проснувшегося солнца молочная кожа художника будто бы светиться изнутри. Воздух пропитан ароматом парного молока и сладкой выпечки из пекарни старика Альфонсо. Пылинки замирают в воздухе, освещенные светом из окна, и по спине Сехуна пробегает утренняя дрожь. — Хочу поскорее прочитать эту книгу и взять в руки новую, — воодушевленный голос растворяется в воздухе. — Скоро ты перечитаешь всю библиотеку Марии. У нее совсем не останется ничего интересного для тебя. Ты так этого хочешь? — Хочу узнать все, что только смогу. Мария меня простит.       Улыбнувшись, художник поднимается с кровати, проходя в ванную, чтобы умыться. И когда дверь за ним закрывается, Чанёль принимается заправлять разворошенную во время сна постель, а после, открыв второе окно настежь, чтобы запустить побольше свежего воздуха внутрь, он готовит Сехун одежду, доставая ее из шкафа и аккуратно укладывая на кровать. Розы, принесенные вчера утром Фридой, сегодня все еще источают приятный аромат, а лепестки все так же блестят своей белизной на фоне шоколадных стен. Пока в доме царит тишина, юноша пробирается на кухню, стараясь приготовить художнику его любимый чай. Вернувшись обратно, он застает Сехуна собранным, стоящим около окна. — Я сделал вам чай, — улыбнувшись, тихо произносит Чанёль. — Спасибо. Я обещал тебе сегодня небольшое путешествие, собирайся, — нахмурившись и посмотрев в окно, говорит художник и отходит от него, проверяя собранные вещи. Широкие манжеты его белоснежной рубашки аккуратно обрамляют запястья с точенными суставами, а надетая поверх жилетка подчеркивает изгиб сильной спины.       Чанёль мгновенно отводит взгляд, пробежавшись глазами по комнате, он берет с тумбочки небольшую книжку и кладет ее к себе в широкий нагрудный карман легкой рубашки, засунув туда и свой собственный маленький карандаш.       Они выходят на шумную улицу, встречая яркие солнечные лучи. Сехун ведет юношу за угол, откуда по всему кварталу разносятся ароматы только что испеченного хлеба и сладкой сдобы. Внутри встречают шум спешащих по делам людей и громкие выкрики официанток, что не справляются с работой. Встав в край очереди, Сехун принимается лениво оглядывать небольшое помещение почти незаинтересованным взглядом. Чанёль, не теряя время даром, садится за маленький столик в углу и, пока дожидается художника, вновь открывает книгу, начиная делать свои нескончаемые пометки.       Когда Сехун оказывается около кассы, ему приветливо улыбается молодая девчушка с ярко-рыжими волосами и россыпью веснушек на носу. Она юрко ныряет среди толпы работников, не переставая шутить и смеяться. Художник улыбается ее энергичности, усаживаясь за столик к Чанёлю. — Пекарни созданы для домохозяек, которым некуда деть свою энергию, — сморщив нос, отзывается Сехун, положив подбородок на руку. На недоуменный взгляд юноши он отвечает коротким: — Оглянись.       И Чанёль оглядывается, взглядом скользя по помещению. Действительно, вокруг несметное количество женщин разных возрастов, одни брезгливо оглядываются по сторонам, другие же суетливо вытирают носы своим детям. Художник с нескрываемым раздражением смотрит на толпу, кривясь от каждого громкого звука. Юноша лишь посмеивается в кулак, закрывая книгу. — Если вы так не любите такие места, почему же приходите сюда? — Ради выпечки Альфонсо я могу перетерпеть и такое. Это самый лучший завтрак, который я когда-либо мог выбирать. Благодаря мадам Кестер я могу приходить сюда каждый день. Благослови ее господь. — Вы не верите в бога, — подмечает юноша. — Не верю, — кивает Сехун, — но привычки общества не отнять.       На столик опускается небольшой поднос с двумя чашками ароматного кофе, две маковые булочки, от которых так и пышет жар, и еще одна юная особа, приносящая заказ, скрывается в толпе. — Приятного аппетита, — довольно облизнувшись, отзывается художник, и Чанёль благодарно кивает.       За окном проезжают машины, проходят люди и солнце поднимается в лазурном небе. Оно светит ярко и освещает все вокруг. Лето спешит на всех порах завладеть небольшим прибрежным городом, люди которого не способны в полной мере оценить великолепие грядущего времени.       Сехун вытирает уголки губ салфеткой, поднимаясь, и вместе с Чанёлем покидает погрязшую в посетителях пекарню. Прогуливаясь по улице, они беседует о простых вещах, громко смеются и улыбаются неизвестным прохожим. И когда впереди возникает автомастерская господина Юппа, Чанёль воодушевляется еще сильнее. Внутри пахнет машинным маслом и различными смазочными веществами, резиной и металлом. А старик Юпп находится, как и ожидалось, под капотом старого кадиллака, весь перепачканный черными разводами. — Доброе утро, трудяга, — отзывается художник, и из-под машины тут же вылезает худощавый мужчина, с неаккуратно побритым лицом и поблекшими зелеными глазами. — Кому утро, а кому разгар рабочего дня, Сехун.       Поднявшись на ноги, Юпп вытирает руку о собственный комбинезон и протягивает ее для рукопожатия. — С какой целью навестил мое захолустье? — Хочу попросить у тебя машину на день. Сможешь подсобить? — Для тебя что угодно, дорогой. — Взгляд мужчины натыкается на мальчишку позади художника, и он хмурит брови, продолжая медленно протирать руки. — А это кто? Родственник? — небрежно бросает он, двигаясь в сторону гаража с машинами для аренды. — Да, кузен. Тетка попросила приглядеть за ним, — так же медленно тянет Сехун, следуя за Юппом. — И надолго ты к нам? — обращаясь уже к Чанёлю, спрашивает мужчина, открывая гараж.       Юноша не находится, что ответить, сжав пальцами край рубашки художника. — Надолго, Юпп, — отвечает Сехун. — Твоему кузену работенка не нужна? Мне не хватает рук, а он вроде бы подходит. Молодой вон, и сильный. — Нет, не нужна. — Звать-то тебя как? — остановившись около белоснежной машины с бардовым салоном и откидным верхом, Юпп вновь принимается осматривать мальчишку. Сехун молча садится в Jaguar XK120, проводя аккуратно по приборной панели и рулю, и юноша все-таки произносит сам: — Пак Чанёль. — Красивое имя, Пак Чанёль. Если этот негодяй мне соврал, ты знаешь, где меня найти. Приходи! Платить буду исправно, да и работа у меня не пыльная, уставать не будешь, так что… — Юпп, старый пройдоха, заткнись, — вылезая из машины, смеется Сехун. Обращаясь к юноше с едва порозовевшими щеками, художник чуть принижает голос. — Садись в машину, Чанёль, я скоро приду.       Юноша послушно усаживается на пассажирское сидение, исподтишка поглядывая на художника и автомеханика. Они о чем-то переговариваются и тихо посмеиваются. Чанёль же бегает взглядом от них к другим машинам стоящим в этом гараже и обратно к ним, теребя обложку старой книжки и деревянный корпус карандаша. Когда Сехун возвращается с улыбкой на губах и выруливает из гаража на дорогу солнечного города, Чанёль смотрит на улицу и чувствует, как ветер гуляет среди золотистых завитков в его волосах. За городом запах моря становится насыщенней. Он не тонет в ароматах города, едких и терпких запахах, солоноватый воздух на просторах природы ощущается каждой частичкой тела и кожи ярче в тысячи раз. Пока художник аккуратно ведет машину по пустынной горной дороге, юноша поднимает руки вверх, наслаждаясь ласкающим теплом солнца и прохладой шелка, созданного ветром. Опустив руки, он поворачивает голову к Сехуну. — Зачем вы соврали господину Юппу, что я ваш кузен? — Я не соврал, — пожимает плечами художник. — Соврали. Вы сказали неправду. — Я ее скрыл, мой милый. Не считай, что я лжец. Просто говорить о чем-то посторонним я не вижу смысла. — Почему бы не сказать правду? — насупившись, спрашивает юноша, а его завитушки расправляют порывы морского ветра. — Потому что за ту правду, что у нас есть, Чанёль, общество и такие, как Юпп или мадам Кестер, не смогут принять нас. Я не хочу сталкиваться с таким. И на этом, я думаю, пора закончить этот ненужный никому разговор.       Юноша послушно отводит взгляд к окну, но после небольшого молчание нерешительно спрашивает: — И от многих вы до этого скрывали правду? — Да, — после долгой паузы все-таки отзывается художник. — От многих. Лишь Ричард может знать все.       Оставшаяся дорога медленно растягивается в однообразное молчание, которым пропитывается воздух. Художник осторожно ведет машину, пока юноша рядом с ним вновь что-то чиркает карандашом в книжке, слишком быстро приближаясь к концу. Останавливаясь около берега, нетронутого доселе человеческими руками, Сехун с довольством улыбается, выходя наружу. — Приехали.       Чанёль выходит следом, медленно идя за художником. Пробравшись через заросли деревьев, они оказываются около водной глади спокойного моря. На многие мили вперед простирается синева, блестящая в солнечных лучах, где-то, в незримом для человека пространстве, сливаясь с лазурным небом, все еще не испорченном ни единым облаком. — Красиво, — улыбаясь, замечает юноша, неосознанно опуская плечи вниз. — Проходи чуть вперед, я сейчас вернусь.       И Сехун вновь теряется среди зеленой листвы. Чанёль подходит к воде, аккуратно проводя пальцами по ней и ощущая приятный холод. Погрузив ладонь в воду полностью, он чувствует, как по телу пробегают легкие мурашки, а через секунды сильные руки осторожно ложатся на плечи. — Нравится? — бархатный голос, в котором так ясно слышна улыбка, растворяется в воздухе, вызывая в ответ согласное кивание. — Иди сюда.       Сехун садится на землю, притягивая к себе неуклюжего юношу, в груди которого сердце заходится быстрым стуком, и щеки его окрашиваются в нежно-розовый, так любимый художником. — Зачем вы привезли меня сюда? — осторожно спрашивает Чанёль, касаясь кончиками пальцев сильной руки. — Здесь спокойно и нет никого, кто мог бы смутить. Мне кажется, иногда скрываться от людей, даже на мгновение, полезно. Ты так не считаешь? — художник зарывается носом в изгиб шеи. — Не знаю. Но мне здесь нравится. Даже очень. Здесь хорошо.       Волосы юноши касаются лица художника. Они мягкие и пахнут чем-то сладким. Сердце Чанёля постепенно успокаивается, поддаваясь моменту морского спокойствия. Пока Сехун осторожно касается губами нежной кожи, юноша посильнее кутается в теплые объятия, скрываясь от того мира, который находится по ту сторону зеленой ограды, отдаваясь чувствам внутри. Ведь, в сущности, что такое покой? Мимолетное состояние, зыбь на воде. Мгновение, и вокруг развернется что-то страшное, но нежелание думать об этом и тем более этого ожидать позволяет Чанёлю прикрыть глаза, согреваясь теплом художника и готовящегося к лету солнца, пока морской воздух невидимыми следами остается на коже. — Я бы хотел рисовать тебя, — отстраняясь, шепчет Сехун, устремляя свой взор в неведомую линию слияния воды и неба. — Рисовать каждую секунду, каждое мгновение своей жизни. Запечатлеть твои улыбки и твои слезы на холсте, твои печали и радости. Проследить кистью путь твоего взросления. Стать тем, кто подарит миру красоту твоей жизни. И как же мне нестерпимо жаль, что все это невозможно. — Отчего же? Я позволяю вам, будьте тем, кому я позволяю все, — со страхом в глазах Чанёль следит за полетом одинокой чайки в небе. — Нет, Чанёль, ты ошибаешься. Ты слишком юн, слишком неопытен. Я путаю тебя, но наступит тот день, когда ты все осознаешь и перестанешь позировать мне. Ты больше не захочешь быть моей моделью, а я не смогу рисовать твою жизнь. Оттого я и не выпускаю кисти из рук, когда ты рядом. Оттого я и становлюсь эгоистом, мой милый. — Вы плохо знаете меня, — юноша поджимает губы, скользя взглядом по водной глади. — Ты прав. Я не знаю тебя совсем. Но все равно чувствую себя иначе, когда ты стоишь перед мольбертом. Почему ты так действуешь на меня? Мальчишка. — Но я знаю вас, Сехун. — Не бросайся такими громкими фразами. Я сам себя не знаю, — художник пропускает пальцы сквозь золотые завитки, дальше скользя по хрупкой спине и лопаткам. — Я всегда думал, а почему? Почему у нас нет перьев и крыльев, Чанёль? Одни лопаточные кости — основа для них? — Наверное, потому что в небе лучше, чем на земле. И каждый устремился бы туда, оставив землю пустовать. — Тебе бы они пошли, — аккуратно касаясь пальцами лопаток юноши, Сехун улыбается. — А крылья бы у тебя были подстать волосам, из золота с переливами солнечных лучей. — А у вас черные, как смола.       Художник кладет руки на талию Чанёля и утыкается лбом в основание шеи, щекоча нежную кожу своими волосами.       И в этот момент его сердце сжимается, будто бы стянутое тысячами грубых веревок. Он касается юного тела, проводит рукой по волосам и вдыхает аромат, которым пропитан Чанёль. Он играет с завитками его волос, позволяя юноше дальше утопать в буквах и словах иностранной книжки. Художник наслаждается присутствием юности рядом с собой, но в то же время что-то страшное теплится в груди. И он начинает осознавать, снова и снова падая в омут чего-то мрачного.       Несчастье не в том, что невозможно слиться до полного единства и приходится расставаться каждый день и каждый час. Он знает это и все же не может удержать любовь, она растекается между пальцами. Но она самое драгоценное, что есть на свете, и все же ее не удержать. Всегда один из двух уходит раньше другого. Всегда один из двух остается. — Чанёль, поехали домой. Я хочу завершить твой портрет. Сегодня.       Юноша удивленно округляет брови, зажимая уголок пожелтевшей страницы, как закладку. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас.       Когда художник отворяет дверь своей комнаты, занавески взлетают, новой волной уносясь вперед. Нетронутый утром чай пропитывает своим ароматом всю комнату, смешиваясь с запахом белоснежной розы. А позади Чанёль зажимает пальцами легкую ткань рубашки Сехуна, тычась носом между лопаток. — Проходи, — хриплым голосом просит художник, пропуская юношу вперед.       Он проходит внутрь, усаживаясь на большую кровать, и наблюдает за тем, как ко всему готовится Сехун. Он ставит посередине комнаты свой мольберт, а рядом и высокий круглый столик, где покоятся кисти и краски, пододвигает чуть ближе стул для себя, а после подходит к шкафу, чтобы надеть рубашку, в которой он всегда рисует и отстирать от пятен которую мадам Кестер уже и не пытается. Чанёль смотрит на спину художника, покрытую созвездиями родинок, его широкие плечи, черные смоляные волосы и чувствует, как на щеках расцветают бледно-розовые пятна. Опустив взгляд вниз, он начинает покачивать ногами, давай возможность Сехуну переодеться. — Чанёль, все готово. Я выйду, чтобы… — Не надо! — тут же выкрикивает юноша, следом тихо добавляя: — Не выходите. Просто отвернитесь. — Хорошо, — с легкой полуулыбкой соглашается художник, садясь на стул и отворачиваясь к двери, которую секунду назад предусмотрительно закрыл на замок. Все-таки Фрида любит наглядываться в гости в моменты, когда ее не ждешь.       Чанёль поднимается с кровати и обходит ее, присаживаясь около прикроватной тумбочки и доставая из самого нижнего ящика тонкую шелковую ткань нежного кремового цвета. Он осторожно кладет ее на кровать, принимаясь расстегивать черные пуговички на рубашке. Ткань падает на пол, слетая с острых плеч, и юноша тут же наклоняется, поднимая ее и аккуратно складывая на тумбочку. Нежную кожу начинают целовать лучи палящего солнца. Легкие брючки падают следом на пол, а после укладываются поверх рубашки. Чанёль ровно ставит свои ботинки около кровати и берет в руки прохладную накидку. Забравшись на скрипнувшую постель, юноша садится на самый центр, принимая ту позу, в которой художник его рисовал, и накидывает поверх обнаженного тела полупрозрачную ткань, делая глубокий вдох. — Сехун, я все.       Художник поворачивается, моментально скользнув нечитаемым взглядом по телу Чанёля. — Не бойся, — улыбается Сехун, беря в руки кисть. — Я и не боюсь.       После этих слов Чанёль замечает, как заостряются черты лица художника. Его брови едва заметно сводятся к переносице и губы слегка вытягиваются в тонкую линию, когда первый мазок краски ложится на полотно.       За окном где-то внизу шумит жизнь, бегают и играются дети, снуют тут и там туристы, а из пекарни Альфонсо вновь доносится аромат готового пирога. Через открытые окна в эту комнату по крупицам проникает внешний мир, оставаясь лишь отголоском в долгие часы, когда художник скрупулёзно трудится над своей работой. Чанёлю всегда нравилось следить за тем, как трепетно Сехун относится к своему труду и своей модели, как он подолгу смешивает цвета в нужной пропорции, добиваясь того самого оттенка, который нужен, как он щурит глаза, цепким взглядом подмечая детали. Юноша позирует лишь для четвертого портрета, но ощущение, словно бы он всю жизнь проводил перед мольбертом, позволяя запечатлевать себя на некогда белоснежных холстах. Художник всматривается в глаза Чанёля, мимолетно улыбаясь, и вновь заносит кисть для очередного мазка. — О чем задумался? — медленно растягивая слова, спрашивает Сехун. — О том, какая сегодня прекрасная погода. О том, как старик Альфонсо сделал наверняка вкусную шарлотку. О том, что на столе до сих пор стоят чашки недопитого чая. Вы даже не прикоснулись к ним, — художник щурит глаза из-за улыбки, которую скрывает холст. — А еще о том, что время, когда я позирую вам, самое лучшее.       На долю секунды рука Сехуна замирает перед точенной грудью нарисованного юноши и тут же вновь припадает к ней новым оттенком розовой юности. — Когда-нибудь ты начнешь проклинать меня за эти часы, Чанёль. — Никогда. — О чем ты думаешь? Не сейчас, а вообще. Поделись, пожалуйста, своими мыслями. Отвлеки меня разговором.       Чанёль на секунду опускает глаза в пол, прикусывая нижнюю губу, а после вновь смотрит на увлеченного работой художника. — Наверное, я думаю о времени. — Сехун вопросительно выгибает тонкую бровь. — О простом времени. Ведь совсем недавно я чудом оказался в этом городе, не зная, как и что делать, а теперь чувствую, будто совершаю большое преступление. Я не заслужил такого покоя, но вы подарили его мне, ничего не требуя взамен. Я наслаждаюсь тем, как протекают дни друг за другом, слежу за тем, как они наполняются различными событиями. И мне нравится большую часть своего времени тратить в этой комнате, читать, позировать вам, отдыхать. Мне нравится беседовать с госпожой Кестер и слушать рассказы Фриды, гулять с вами по улицам и пить ваши чаи. Мне все это нравится. И я не хочу, чтобы это время когда-нибудь прекращалось. Оно так быстро утекает, что, порой, этого совсем не замечаешь. Вы ведь тоже думаете о времени?       Художник выпрямляет спину, кивая и улыбаясь. — Только вы думаете о плохом. Вы верите, что я уйду, но этого не будет. — Мы оба боимся его течения. Но каждый по-своему, — не отрываясь от дела, шепчет художник. — О чем ты мечтаешь, Чанёль? — О чем-нибудь грандиозном. Хочу стать кем-то, за кого вам не будет стыдно. Я хочу учиться и помогать вам. — Ты помогаешь мне. — Вы врете. — Нет. — Тогда расскажите!       В комнату врывается первый порыв воздуха, пропитанного морской солью и ароматом кофе. По оголенным рукам Чанёля бегут мурашки, и волосы треплет ветер. — Ты замерз? — беспокоится художник. — Вы не расскажете мне, ведь так? Вы не любите говорить. — Когда мы закончим, я заварю тебе теплый чай. Потерпи немного, — Сехун опускает взгляд на холст, и юноша замолкает, смотря в пол.       На полотне изображено юное тело, пышущее жизнью. Тонкая шея, призывно манящая своей нежностью, острые линии ключиц и выпирающие косточки на плечах. Переплетение рук с тканью цепляет взгляд. Грудь будто бы по-настоящему вздымается под напором легкого дыхания. И по венам под бледной кожей струится алая кровь, наполняющая тело на полотне жизнью. Тени ребер, розовость молодости, хрупкость невинности. Все это так красиво и притягательно. Все это дарит Чанёль. Под тонкой тканью его тело бриллиантом светится в тусклости будней. Подвздошные косточки готовы порезать холст, нанести ему вред, но все лечит смущение, которым горят шоколадные глаза, словно бы проникающие в душу смотрящего. Золотые кудри светятся в лучах солнца, а на пухлых губах, искусанных от волнения, расцветают все оттенки алых цветов. — В твоей юности, Чанёль, нет порока. Это завораживает, — признается художник, нанося последний розовый штрих на грудь, не прикрытую тканью. — Я закончил еще один твой портрет, хочешь взглянуть? — Хочу, — Сехун вытирает руки тряпочкой и собирается встать. — Только не уходите, пожалуйста.       И художник остается на месте, затаив дыхание. Чанёль медленно поднимается с постели, тихой поступью шагая к мольберту. Его юное тело отражает лучи смущенного солнца, а взгляд Сехуна заточен на розовых от смущения щеках. Юноша встает перед портретом, рассматривая изображение себя на холсте, и тихий вдох разрывает доселе сложившуюся тишину. — Я ведь не такой в жизни, — печально произносит Чанёль, встречаясь с ясной карамелью глаз художника. — Ты не такой, да. — Сехун поднимается со стула, вставая позади юноши. — Ты прекраснее.       Он кладет горячие руки на острые плечи, согревая их своим теплом. А после прижимается к спине Чанёля, зарываясь носом в макушку. — Хочу оставить свой след, — тихо шепчет юноша.       Сехун берет со столика кисть и вкладывает ее в руку Чанёля, обхватывая ее пальцами. С помощью художника юноша выводит аккуратную подпись, тонкой линией смазывая краску в углу. Легкий укол вины приходится в грудь, заставляя дернуть рукой, но Сехун тихо шепчет продолжать, и спустя несколько мгновений неровная подпись автора остается в углу. — Теперь эта работа стала еще более уникальной.       Чанёль разворачивается лицом к художнику, цепляясь пальцами за ворот его рубашки. Он почти достает до макушки, ниже лишь на пару сантиметров, но покорности во взгляде с океан, что простирается за окном. Сехун обнимает за талию, ощущая холод тонкой ткани. — Ты ждешь чего-то особенного? — тихо шепчет художник. Сладкий запах, которым он пропитан, бьет в нос. — Жду, — соглашается юноша. — Могу ли я поцеловать тебя? — Можете.       Художник проводит ладонью, испачканной в краске, по бледной щеке Чанёля и оставляет едва заметный отпечаток небесно-голубого на щеке. Улыбается, заметив это, и зарывается пальцами в золото его волос. Наклонившись, останавливается у губ, едва ли касаясь нежной кожи. — Помни, что мы не делаем ничего плохого. — Буду помнить.       Соприкосновение губ заставляет юношу, выронить край ткани из рук, роняя ее на пол, выгнуться в спине и прикрыть глаза, зажав пальцами рубашку художника. Сехун прижимает к себе еще сильнее, ощущая через миллиметры одежды бьющуюся яркими красками молодость. Губы у Чанёля с легким привкусом железа, высоких надежд и больших ожиданий. А в глазах художника отражение уже склоняющегося к горизонту солнца.       Отстраняясь, он оставляет легкий отпечаток себя в душе, целуя в лоб. — Прошу оденься, Чанёль.       С этими словами Сехун быстро покидает комнату, спускаясь по лестнице вниз на кухню, где все звуки мира перекроет барахлящее радио мадам Кестер. Когда на кухню медленно входит Фрида, на ее губах играет легкая улыбка. Серебристые волосы собраны в пучок. Атласное платье и легкая накидка заставляют вспомнить об ушедшей молодости. Она подходит к подоконнику, доставая из сумочки портсигар и медленно протягивая сигарету художнику. — Сегодня вы вновь творили, теперь я понимаю.       Прикуривая сигарету слегка дрожащими руками, Сехун удивленно смотрит на женщину, хмуря брови. — У вас глаза горят иначе, и щеки красные. Вы как мальчишка. — Я, вроде бы, не так стар, чтобы меня было поздно сравнивать с мальчишкой, — наигранно обиженно протягивает художник. — Вы стары умом. Это важнее.       За окнами проезжает машина иностранца, а какой-то грузный старичок везет пустую тележку к овощному магазинчику на углу. — Сехун? — Да? — художник втягивает едкий дым, прикрывая глаза. — Не бойтесь. Никогда и ничего не бойтесь. Но и не говорите многое. Наши души и наши тела даны нам лишь раз. Используйте это так, как того хочет ваша душа, — она тыкает указательным пальцем в грудь мужчины, в самое сердце. — Тот юноша, что живет с вами, он чист и невинен. Таких не часто встретишь, за таких нужно хвататься как за спасательную соломинку. В свое время я упустила свою, не повторяйте моих ошибок. — Фрида поправляет волосы на затылке, вновь скидывая пепел в цветок. — Когда же эта треклятая гортензия помрет! — вдруг вскрикивает она. — Фрида! — раздается громкий голом мадам Кестер. — Ты снова за свое, старая ты ведьма. Руки прочь от моего цветка и вон с кухни!       Подмигнув, Фрида скрывается из виду, продолжая выдыхать серый дым в воздух. — Добрый вечер, Сехун, — пропыхтев, мадам Кестер садится за стол, вытирая платком шею и лицо. — Вы видели, что творит эта карга? Глаза бы мои ее не видели. — Так отчего же вы позволяете ей жить здесь? — незаинтересованно тянет художник, отвернувшись к окну и выкинув окурок. Мадам Кестер все испортила. — У нее никого больше нет. Когда на войне она лишилась и мужа, и сына, она тронулась умом. Говорит странные вещи и ведет себя подобающе. Порой, беседует с кем-то в своей комнате, хотя ее никто не навещает. Мне ее жаль, Сехун. — Жалость, — улыбается художник. — Какое примитивное чувство. — Что вы говорите? — Говорю, что жалость — это благородное чувство! — улыбается Сехун. — Вы хорошая женщина, — он подходит к мадам Кестер и кладет руки ей на плечи, звонко чмокая в щеку. — Вы восхитительны! — Что это с вами? — выпучив глаза, удивляется она. — Ничего, моя милая. Я просто зашел за чаем.       Сехун быстро наливает заваренный чай в две кружки, порхая над столом как пташка и улыбаясь. — Вашему кузену все еще не нужна отдельная комната? В вашей лишь одна кровать… — Нет, мадам Кестер. Я по ночам не сплю. Моему кузену хватает моей кровати. Но зовите его Чанёль. Он не любит, когда упоминают родство со мной. До скорой встречи, — улыбается художник и скрывается за дверью, мелькая на лестнице. — Они с Фридой сговорились, — устало пожимает плечами женщина. Ее тяжелые кудри дергаются из-за легкого движения — она кладет лоб на скрещенные руки и тяжело выдыхает. А после ее голову посещает страшная мысль: — Белье! — она подскакивает, уносясь в сторону прачечной.       В это время дверь за Сехуном бесшумно закрывается, он проходит внутрь комнаты, ставит поднос с чаем на стол, заметив не убранные утром чашки, принесенные Чанёлем, который сейчас выходит из ванной комнаты, протирая лицо полотенцем. Художник оборачивается к нему, но в миг замирает, замечая легкое покраснение у шоколадных глаз и вновь искусанные губы. Он подходит к юноше, что не может позволить себе отпрянуть, и обхватывает его лицо своими большими ладонями. — Ты так глуп, Чанёль. До безобразия, — Сехун утыкается лбом в лоб Чанёля и прикрывает глаза, чувствуя, как тоненькие пальчики сжимают его предплечья. — Ты тратишь слезы впустую. Они ни к чему. В пору плакать мне, это ты покинешь, а не я. — Зачем вы все это говорите? — Затем, что это правда. — Это правда в вашем выдуманном мире. В реальности все не так. — В реальности все намного страшнее, Чанёль. — Поцелуйте, — на выдохе шепчет юноша, — поцелуйте еще раз.       И Сехун вновь легко касается губ мальчишки, тихо смеясь, когда он зажимает пальцами ткань его рубашки. Юность так прелестна. — Не потеряйся, — тихо шепчет художник, отстраняясь. — Хочешь прогуляться? — Солнце заходит. — Это не помеха. — Тогда я бы с удовольствием.       Сехун кивает и подходит к шкафу, доставая чистую рубашку из легкого хлопка и твидовые брюки. Он быстро переодевается, пока Чанёль смотрит на засыпающие улочки тихого городка. Когда художник оказывается готов, он окликает юношу, и они вместе покидают старенький дом мадам Кестер. На улице пахнет ночной свежестью и ароматом приближающегося лета. Легкий ветерок мурашками покрывает все тело, и под ногами небольшие камешки отлетают к белоснежным стенам домов. — Почему-то ночью все ощущается и чувствуется иначе.       Сменившая солнце луна озаряет темное небо, и холодные фонари города помогают ей осветить землю. Где-то невдалеке плещется вода, ударяясь волнами о берег, а свет в комнатах медленно потухает, изредка оставаясь замеченным. — Будете ли вы рисовать мои портреты еще? — осторожно спрашивает юноша, очередной раз прикусывая губу. — Обязательно. Теперь я буду рисовать тебя каждый день. Если ты позволишь. — Позволю, — улыбается Чанёль. — Пойдемте к воде?       Он обхватывает хрупкими пальцами сильную руку художника и быстро петляет по улочкам города. У берега их встречает запах моря, прохлада и открытость водной глади. Это завораживает. Второй раз за день. — Сейчас вода выглядит другой, — завороженно шепчет юноша. — Когда солнце скрывается из виду, нам открывается совсем иной мир. Пойдем вон на те камни, — зовет Сехун.       Они садятся на огромные валуны, Чанёль не сводит глаз с моря, а Сехун ложится на спину, подложив руки под голову и прикрыв глаза. Где-то невдалеке слышится чей-то веселый голос, на что юноша тихо смеется, прижимая ладонь к губам. — Сехун? — М? — А каким вы были в мои годы? — в глазах у Чанёля два больших огонька, отражающих окружающий мир. — В твои годы? Я был несносным. Много мечтал, много творил, много смеялся. Я почти не знал горя. — Как давно вы начали рисовать? — Я рисую с рождения. Как только взял в руки карандаш, — художник улыбается своим воспоминаниям. — С тех пор и рисую. — Вы были на войне?       Сехун моментально хмурится, вынимая руку из-под головы, и начинает осматривать ее на фоне звездного неба. Чанёль ложится на камень рядом, касаясь плечом плеча художника и начиная вместе с ним рассматривать тонкое запястье. — Мне едва ли исполнилось восемнадцать, когда она началась. Меня отправили на фронт. Но я оттуда почти ничего не помню. Лишь страх в глазах людей и панику. Я пробыл на войне недолго. Небольшое ранение и воля случая. Когда я был в госпитале, то познакомился с одним замечательным человеком, который смог забрать меня и помочь продвинуться в работе. Я перебрался сюда, в Сент-Мари-де-ла-Мер, и стал художником окончательно. Его звали Томас Грей, англичанин. — Что с ним случилось? — Умер от туберкулеза в девятнадцатом году. Пережил войну, но не дожил до старости. Ирония, не правда ли? — художник поворачивает голову, сталкиваясь взглядом с шоколадным омутом глаз Чанёля. И улыбается, вновь смотря на звездное небо. — Что за ранение? — привставая на локте, хмурится юноша, кусая губу. — Выстрел в ногу и вывих плеча. Неудачно свалился в окоп, когда попал под пулю. Зато я остался жив, — Сехун улыбается. — Иди сюда, — зовет он, укладывая на плечо макушку юноши. — Война, Чанёль, это самое ужасное, что есть в мире. Она лишает людей родных и близких, испепеляет надежду, веру, любовь. Война лишила тебя родителей, Ричарда старого друга. А целое поколение лишено молодости. Она уничтожает разум политиков и губит жизни ни в чем не виновных граждан. Знаешь, война — это игра обиженных детей, что не смогли поделить между собой игрушки. Ее ведут глупцы. — Неужели вы уверены, что все люди — дети? — утыкаясь носом в плечо художника, спрашивает юноша. — Не все. Те, что вернулись с войны живыми, старики в молодом теле. — Вы тоже? — Сегодня кое-кто мне сказал, что да. Но я предпочитаю считать, что лапы этой куртизанки-войны не смогли опорочить мою молодость. Я все еще юн и душой, и телом. Но уже не так, как ты, — Сехун прижимает к себе за плечи Чанёля и зарывается носом в макушку. — Мне никогда не стать таким чистым, как ты. — Вам этого и не надо. Будьте собой, — тихо шепчет Чанёль, потянувшись губами к щеке художника, и оставляет на бледной коже невесомое прикосновение. — Иногда я думаю, что в свои семнадцать ты опытнее и мудрее меня. — Вам это лишь кажется, — смеется юноша. — Спой мне. Одну из тех колыбельных. Что тебе пела мать.       Ночное пространство разрывается тихим голосом молодого мальчишки, жмущегося к теплу почти безразличного ко всему художника. Он не ощущает холода, лишь слушает сладкий голос, пока Чанёль начинает медленно замерзать. С неба смотрят старые друзья, он уверен, они улыбаются и просят жить. Прижав к груди живое доказательство его собственной жизни, Сехун приподнимает уголки губ в полуулыбке, одними губами произнося «я буду».