сигаретный дым и открытые окна

lauv - comfortable

      Тучи сильнее сгущаются на темном небе, грозятся пролить на город ужасающий ливень. Сехун стоит у большого окна, сцепив руки за спиной, наблюдает за вымощенными камнем дорожками, за людьми, что поскорее спешат домой, на возвышающуюся впереди громадину — Эйфелеву башню, и улыбается уголками губ. Даже в помещении ярко чувствуется запах дождя, он пробирается под кожу, будоража что-то теплое внутри. — Сехун! Сехун! — доносится голос из коридора, а вместе с ним и топот ботинок. — Мистер О! Куда же вы пропали, я вас обыскался.       В комнату забегает молоденький парнишка с растрепанными кучерявыми волосами, цвета молочного шоколада, и пытается отдышаться. Художник поворачивается к нему, замерев в ожидании. — Почему вы так быстро ушли? Мистер Галлер еще не все с вами обсудил. Ему нужно срочно торопиться, он ждет вас. — Спасибо, Джордж. Скажи мистеру Галлеру, что он может делать все, что только взбредет в его светлую голову. Я ему полностью доверяю. Пусть идет по своим делам. — Но… Сехун! Как же так. Эта ваша самая грандиозная выставка. Прибудут гости и художники со всего земного шара! А вы вот так просто вверяете ее в руки аферисту? — Не смей называть Оливера аферистом. Он устроил почти все мои выставки здесь, он пользуется моим большим доверием. — Но у него ужаснейший вкус! — не унимается парнишка, с не понимаемым художником остервенением пытающийся привлечь его внимание. — И давно ли ты, мой милый, стал разбираться во вкусах? Ты лишь стажер, зеленый фрукт. А Оливер бывалый солдат. Скажи ему, что он свободен, и сам иди домой. Я не хочу больше разговаривать.       Художник вновь разворачивается к окну, тем самым пресекая все дальнейшие разговоры на корню. Он хмурит брови, улавливая возмущение юноши. Джордж еще несколько секунд стоит на месте, проглатывая возгласы недовольства, но потом все же уходит, закрывая за собой робко дверь. Каким бы дерзким Джордж не был, пойти против своего наставника он не решится никогда. А Сехун добивается от него этого уже второй год подряд.       Пять лет назад, в этот самый день, жизнь художника поделилась жирной чертой на «до» и «после». Корабль отплыл от берега, увезя Чанёля с собой вместе. В тот день Сехун долго простоял на берегу, не имея сил вернуться домой, он смотрел вдаль, прикидывал, сколько времени потребуется кораблю на прибытие в Англию и когда Чанёль сможет связаться с ним. Все те дни, что художник провел в одиночестве и неизвестности, он потратил на подготовку к грядущей выставке. Там было много картин, от самых ранних до самых поздних. Несколько портретов юноши с золотистыми волосами. Лишь самые интимные остались в комнате Сехуна, они были только его, предназначены только для его глаз, видеть их кому-либо еще не позволено. И самый последний портрет юноши также остался в комнате мужчины.       Та картина не идеальна, вовсе нет, она нарисована в спешке, отражает лишь печаль и громадную любовь. Тот холст покрывает толстый слой краски, а на нем запечатленная юность. Золотистые завитки, черные глаза, круглый носик, пунцовые щеки и нежные губы, плен простыни и одеял. И ничего более. Лишь его лицо, взгляд, полный самых различных желаний, и необъятная верность.       С того момента Сехун не видел Чанёля. Он испарился из жизни, пропал. И хотя письма приходили три года подряд, юноши не было рядом и его присутствие призраком рядом с художником пропало через два месяца. Сехун почти не помнит, как прожил тот год, все в туманной дымке. Он знает лишь то, что за это время нарисовал много картин, изменил свой стиль, стал в картинах жестче. Его творчество заиграло новыми красками, новыми аккордами, новым переливом скрипки, на которой он выучился играть. Художник больше не брался рисовать портреты. Но самым последним все-таки было изображение Фриды. Она скончалась через три года, ушла тихо, во сне и с улыбкой на накрашенных губах. — Скоро придет мой черед, милый, — накануне вечером прошептала Сехуну Фрида.       Она была свободной, как никогда прежде, легкой и счастливой. Она ждала этого дня. И хоть была не так стара и могла прожить еще несколько десятков лет, жизнь ей больше не была нужна. Фрида ушла спокойно, она была самым близким человеком в жизни Сехуна. Он рисовал ее по памяти, вечно молодую и смеющуюся, радостную и все-таки немного сумасшедшую. Она знала жизнь на том ее уровне, познать который в силах лишь единицы. Фрида была для художника всем: подругой, матерью, незнакомой женщиной, ворчливой теткой и маленьким ребенком. Она творила искусство вместе с ним, но немного иначе. Фрида меняла жизни вокруг себя. С ее уходом в сердце Сехуна появилась большая дыра, зарастить которую не способен никто.       Через полгода после ее кончины художник собрал все свои вещи, отдал ключ от комнаты мадам Кестер, резко поседевшей после похорон, и уехал. В Париж. К давнему знакомому, который так долго дожидался его приезда. Этого мужчину звали Ким Чунмен, он помог устроится Сехуну, показал город, пережил с ним самый тяжелый период его жизни.       Ричард и Лилиан, что остались в Сент-Мари-де-ла-Мер, помимо двойни имеют наипрекраснейшую дочку. У нее волосы как огонь, рыжие, и лицо все в ярких конопушках, прямо как у матери. Сейчас этой крохе идет третий год, а Сехун для нее крестный отец, любящий по приезду баловать малышку.       В Париже жизнь совсем другая. Она не позволяет стоять на месте, замирать в наслаждении мгновения или растягивать секунды в часы. Город быстро и стремительно несется вперед, утаскивая за собой. Художник, конечно, привык к такому ритму жизни, но порой ему очень не хватает созерцания закатов на берегу, в компании юноши.       Тяжело выдохнув, Сехун бросает на серую улицу последний тоскливый взгляд и, подхватив со спинки стула свой пиджак, выбегает из мастерской. Он бредет по тусклым улицам, оглядывает прилавки, которые успел выучить, и целенаправленно стремится попасть в одно лишь место. Там ждет милый Филипп, с которым художник любит коротать вечера. Филипп — бармен, он делает неплохие коктейли и всегда готов выслушать любую исповедь. А у Сехуна этих исповедей достаточно, так что они все еще продолжают встречаться из раза в раз. Порой с перерывами в месяц, порой лишь в один вечер.       Зайдя внутрь бара, Сехун встречает густой смог табачного дыма, он витает вокруг, сразу же оседая на ткани дорого костюма. Художник подходит к барной стойке, садится за нее и подзывает к себе парнишку, что сразу же тут как тут возникает перед мужчиной. — Добрый вечер, Сехун. Тебе как обычно? Или сегодня какие-нибудь изыски? — Виски, будь добр. — Значит, у тебя сегодня тяжелый день.       Сехун кивает, расстегивая пуговички на пиджаке, и принимает из рук бармена бокал алкоголя. — Что-то серьезное или вновь устал от выскочек из галереи? — Всего понемногу, — ухмыляется художник, разом выпивая алкоголь, что так приятно дерет горло. — Ну, выслушивать рассказы с твоей работы мне не хочется. Так что давай о твоей серьезной проблеме.       Филипп складывает руки на барную стойку, подпирает подбородок кулаком и улыбается, дожидаясь рассказа. У его волос странный рубиновый оттенок, они собраны в хвостик на затылке. А у глаз изумрудный цвет. Он очень симпатичный, странный до безобразия, но Сехун знает — странные люди самые лучшие люди. — Сегодня ровно пять лет, как мы не виделись. Твое здоровье.       Художник опустошает еще один бокал, налитый барменом, и на этот раз морщится. — Все еще продолжаешь скучать и любить? Да ты романтик. Давно бы нашел себе кого-нибудь, да и зажил бы в свое удовольствие.       Сехун скептически выгибает бровь, вертя бокалом из стороны в сторону. — А что? Разве я не прав? Тебя здесь почти каждый человек знает. Девушки в очередь готовы выстроится. А раз девушки не устраивают, так найди себе какого-нибудь мальчика, да и все. — Какой же ты грубиян, Филипп, — морщится Сехун. — Зачем я с тобой вожусь. — А может, я тебе нравлюсь, а? Только ты это, знай, у меня невеста есть. — Ты такой идиот. Налей мне еще и замолкни.       Следующие пару часов Сехун проводит в гордом одиночестве за столиком в углу. Он пьет дорогой виски, периодически вслушивается в чужие беседы, слушает живое выступление красивой девушки и размышляет. Голова у художника забита самыми разными мыслями. Оглядывая бар, он усмехается. Как, однако, циклична жизнь.       Когда на город плавно ложится ясная звездная ночь, разогнав тучи, так и не пролившие дождь, мужчина встает с места и, оплатив недопитый виски, покидает бар.       Он бредет по тихому городу, наслаждается прохладой, одинокими фонарями, что светят для таких ночных гуляк, как он, и отстукивает каблуками ботинок неизвестный ритм. На мостовой художник задерживается на несколько минут, всматриваясь в глубину воды, поглубже вдыхает щекочущий легкий воздух и бредет к своему дому. Странно, он вроде бы наконец-то нашел свое место в жизни, но купить свою собственную квартиру не спешит, продолжая и здесь снимать комнату. Наверное, он просто не любит чувство привязанности к чему-нибудь.       В доме мистера Дюрана свет выключается только днем, ночью он горит всегда. Париж — город, где многие любят гулять. Закрывая дверь за собой, Сехун встречает на лестнице малышку Мишель, с пушистым мишкой в руках и в ночной сорочке с рюшками. — Здравствуй, милая, — художник садится на одно колено, подзывая девочку к себе, и берет ее за хрупкую ручку. — Почему ты не спишь так поздно? Где твои родители?       Девочка шмыгает курносым носиком и опускает глазки с длинными ресничками вниз. — Папа ушел на работу. А мама сильно устала днем, она спит.       Сехун понуро опускает голову, почесывая затылок. Родители Мишель еле концы с концами сводят. Ее отцу приходится работать в две смены на заводе, а матери, помимо работы уборщицей, следить за пятилетней дочерью. — Завтра мама и папа тоже уйдут на работу?       Мишель утвердительно трясет головой, из-за чего ее кудряшки начинают подпрыгивать в такт движениям. — Хочешь завтра побывать со мной в галерее? Там очень много интересных вещей и, — Сехун наклоняется к уху девочки и, прикрыв его ладошкой, тихо шепчет, — по секрету, у меня в мастерской есть вкусный чай и конфеты. — Хочу! — ярко улыбается девочка. — Пойдем, я отведу тебя к маме, и мы спросим у нее разрешения.       Сехун поднимает на руки Мишель и идет к ее комнате. Она находится на втором этаже. Дверь приоткрыта. Художник осторожно открывает ее пошире и видит женщину, заснувшую прямо за столом, с платьем и иглой в руках, зашивала небольшую дырочку. Сехун легонько трясет женщину за плечо, будит ее и отдает дочку. Прерывая ее поток извинений и благодарностей, интересуется, отпустит ли она дочь с ним завтра. Поколебавшись, она соглашается, с новой силой принимаясь благодарить художника.       Мужчина кое-как успокаивает мать Мишель, желает им обеим спокойной ночи и идет в свою собственную комнату. Спускаясь по лестнице, Сехун улавливает тихий звук внизу и поскорее идет вниз, где не находит ничего подозрительного. Потерев шею, он проходит по коридору, останавливаясь в самом конце, и, чуть помедлив, открывает дверь.       Внутри темно, только лунный свет освещает небольшое пространство и шум с улицы доносится через приоткрытое окно. Закрыв за собой дверь, художник в темноте проходит к шкафу, снимает пиджак и жилетку и вешает одежду в шкаф. Щелкает выключателем на стене и принимается расстегивать пуговицы на белоснежной рубашке. Сегодня был сложный день, как же хочется принять теплый душ и лечь в мягкую кровать. Липкий страх в миг сковывает тело, стоит глубокому голосу разорвать пелену мыслей художника. — Вы ни капельки не изменились.       Сехун резко поворачивает голову назад, чувствуя, как в грудь словно бы бьют чем-то тяжелым. — Как… — Я встретил владельца дома. Он отдал мне ключ. Узнал меня и не стал задавать вопросы. Вы и ему говорили, что я ваш кузен?       Чанёль поднимается с кресла, и художник сразу же пробегает глазами по знакомому, но изменившемуся телу. Чанёль стал выше, мужественнее. От былой юношеской хрупкости не осталось и следа. Так любимые художником золотые завитки стали отчего-то темнее, больше напоминая шоколад. Глаза черные, как смоль. Губы больше не искусаны, и у кожи нет приятного морского загара. Чанёль стал другим. — Что ты здесь делаешь? — холодно спрашивает художник. — Я скучал по вам. Мне так много надо рассказать. Даже не знаю, с чего начать!       Хоть юноша и изменился, в глазах все тот же детский задор. Сехун хмурит брови. — Почему?       Тишина сгущается, заставляя Чанёля убрать счастливую улыбку с лица. Где-то на улице бредут пьяные мужчины, их армейские песни тихим эхом залетают в комнату. — Что «почему»? — Почему ты перестал писать мне? Почему не приезжал? Почему сейчас ты здесь? И как вообще ты здесь оказался, черт тебя побери! — Сехун… — Выметайся из моей комнаты, если не собираешься ничего говорить. Видеть тебя не желаю.       Обида, копившаяся так долго, переливается через край. Вспоминаются все те ночи, проведенные в одиночестве, невыполненные обещания, слишком быстро забытые дни. Чанёль стоит перед ним, изменившийся, повзрослевший. И Сехун не застал этот период. Главное упущение художника. Он так хотел запечатлеть его жизнь по крупицам, пронести ее сквозь свое творчество, оставить на холстах мазками тонкой кисти. Но не смог. Не получилось. Не сошлось. Внутри так ярко горит желание притянуть и обнять, но обида сильнее. Она душит, заставляя злиться еще больше, почти закричать и прогнать с глаз долой. — Простите, это моя вина. Я путешествовал. Мне довелось побывать во всей Европе. Я так старался стать лучше ради вас, что совсем забыл о таких простых вещах. Я закончил обучение год назад, а потом вместе с профессором отправился сюда. Мы объездили все. Я многому научился. — Ты мог написать, рассказать. Мог хоть раз приехать! — Я не мог приехать к вам. Университет не позволял мне уезжать, я же писал об этом. К тому времени, как у меня появилась возможность вновь с вами связаться, вы переехали, даже не сказав свой адрес, не оставив ничего для связи. Если бы не письмо мадам Кестер, я бы подумал, что вы просто не хотите говорить со мной. Вы сами отрезали все пути к вам. Но я все равно нашел. — Ты бросил! Обещал, что не сделаешь этого, — художник позволяет себе мимолетную слабость в виде сорванного голоса, эхом потонувшего в пространстве. — Но бросил. — Я вас не бросал, Сехун. Вы вновь надумали себе это. Зачем? Я искал вас и вот нашел. Моя учеба заняла много времени. Вы могли переехать ко мне, в Англию… — Не мог. У тебя началась своя жизнь. Да и к тому же, я не знаю языка. — Я бы вам помог, мы бы были вместе. Сехун…       Чанёль делает осторожный шаг вперед, а художник резко дергается назад, ударяясь плечом об угол шкафа. Но юноша все равно подходит к Сехуну ближе. Он кажется слишком большим, хрупкого мальчишки уже нет. Чанёль утыкается лбом в острое плечо художника, почему-то не чувствуя запаха масляных красок. От Сехуна пахнет мылом, табаком и чем-то пряным. — Я вас понимаю. Сехун, я скучал. Я не ушел, я здесь. Пожалуйста, не отталкивайте меня. — Ты пропал на пять лет, — шепчет художник, сжимая пальцами рубашку Чанёля. — От тебя почти не было вестей. Ты так много говорил о своей жизни там, о новых знакомствах. Мне казалось, что ты прощаешься со мной. Ты знаешь, что Фрида умерла? Или что старик Генри продал свою пекарню Альфонсо? Мадам Кестер после моего отъезда перестала сдавать комнаты. — Я все знаю, Сехун. Я был там. Простите, пожалуйста. — Тебя не было со мной пять лет. Ты нарушил свое обещание. Простить тебя будет трудно, — Сехун обвивает руками шею Чанёля, пряча в изгиб шеи лицо и глаза, с которых вот-вот сорвутся жемчужины слез. — Ты вырос.       Сехун думает лишь об одном: «лишь бы все это не оказалось сном». Так много времени прошло, но сейчас это кажется таким ничтожным. — Я никогда больше не уйду, обещаю. Поверьте, последний раз. Я так старался вас отыскать. Поговорил с Ричардом и Лилиан. Они мне рассказали, что вы уехали и поделились вашим адресом. У них замечательные близнецы, такие энергичные. И дочка чудесная, она про вас много чего рассказала. И с мадам Кестер я повстречался. Простите, что не был с вами, когда умерла Фрида. Это моя ошибка. Вы так боялись, что я вас брошу, но и я не думал никогда, Сехун! Вы самый дорогой человек для меня, я вас не брошу. Знаете, а ведь я видел, как вы заходили в дом. Та маленькая девочка. Вы были с ней так милы. Я не хотел напугать вас или ту малышку, так что дожидался вас здесь. Простите, пока вас не было, я немного осмотрелся. Я заметил скрипку, вы научились играть? Сыграете мне? Сехун! Я столько книг привез. Они все чудесные, я вновь буду читать. Пожалуйста, простите мое долго отсутствие.       Чанёль прижимается к художнику сильнее, чувствуя, как сердце в груди стучит. И как его плечо намокает от тихого плача вновь раненой души. — У тебя есть где переночевать? — хрипло шепчет Сехун. — Да, я здесь второй день. Вчера наблюдал за вами в галерее. Боялся, что без меня вам стало легче. Боялся подойти. — Не ходи сегодня никуда. Забери вещи завтра и приходи сюда насовсем. Я достану мольберт. Из-за тебя мои навыки стали хуже, я давно не рисовал людей. У меня столько идей для портретов. Прошу, будь моей моделью снова. — С удовольствием.

Париж, 00:18 a.m.

      Чуть прикрыв окно, чтобы холодный уличный воздух не проникал внутрь, Сехун стоит, оперевшись на стену, смотрит на желтые огни фонарей и медленно втягивает в легкие едкий дым сигарет. Мельком он поглядывает на повзрослевшего юношу, который после душа переодевается в домашнюю одежду художника, что стала ему немного мала. А ведь раньше его тонкое тело тонуло в ней. Потушив окурок в пепельнице и закрыв окно, Сехун подходит к Чанёлю со спины и утыкается лбом тому между лопаток. Тихо прошептав: «подыграй». — Итак, Пак Чанёль, я спас тебя, дал приют в своей комнате. Я никогда не поясняю причин своих поступков. Запомни. Я разглядел твою невообразимую красоту. У меня есть к тебе хорошее предложение. Будешь ли ты позировать мне для картин? Видишь ли, я художник. Скоро будет выставка. Хочу привнести в нее что-то новое. Так ты согласен?       Чанёль сжимает тонкие пальцы художника у себя на животе, после принимаясь их разглядывать. Руки истинного творца, они прекрасны. — Я согласен, Сехун. Я буду вам позировать. Только… я никогда таким не занимался. Вы же научите меня?