сигаретный дым и открытые окна

Lana Del Rey - Is This Happiness

      Солнце в середине июля греет непомерно сильно. Маленькая капелька пота скользит по загорелой коже, пропадая за воротом льняной рубашки. Золотые кудри ярче блестят на свету. Юноша подносит ладошку козырьком ко лбу, чуть щурясь. В руках у него покоится большая книга по экономике, написанная когда-то великим Адамом Смитом*, за ушком карандаш, а на плече висит сумка, заполненная еще несколькими маленькими книгами, за которыми он ходил к Марии.       Гуляя по шумной улице, Чанёль любит осматриваться по сторонам, следить за людьми и о чем-то размышлять. Маленькие детишки бегают тут и там, просят матерей купить им карамель на палочке или яблоко в глазури, а те лишь отмахиваются, погружаясь в такую редкую беседу с подругой. Лавки работают наперебой, предлагая купить летние сладости и фрукты, продавцы заманивают своими речами покупателей, заверяя, что именно у них, нет-нет, только у них товар самого высокого качества! Чанёля несколько раз окликают, предлагая спелые персики или сладкие дыни, но он лишь виновато кланяется, отказываясь. С моря дует приятный соленый ветерок, он тонкой, едва ли ощутимой корочкой остается на коже.       До слуха юноши доносится знакомый голос и хрюкающий смех. Оглядевшись по сторонам, он видит причину этого звука — в нескольких метрах около булочной стоит Ричард и вытирает платком потный лоб. А рядом с ним старик Генри, с повязанным фартуком на теле и чепчиком на седых волосах. Недолго думая, Чанёль направляется к ним. И чем ближе он подходит, тем отчетливее слышит беседу. —… уже устал от ее капризов. Врач говорит со дня на день, со дня на день! А она все не уймется. У нее живот разбух так, что мне кажется, там будет не двойня, а тройня, ей-богу, Генри! Да она же меня в могилу сведет. — Все мы через это проходили, Ричард, успокойся. — В могилу! — Добрый день, — прерывает беседу Чанёль, улыбнувшись мужчинам. — Добрый-добрый, молодой человек, — улыбается в ответ старичок. — Да какой уж там… — не остается в долгу Ричард, посильнее прижимая к груди бумажный пакет с выпечкой. — Сехун прислал? Вновь попросит испечь ему хлеба? Он сам не приходит, только тебя посылает! Совсем забыл про старого друга. — Нет-нет, Генри, сегодня он сам хотел наведаться к вам! Будьте готовы к большому заказу! В последние дни он только и делал, что рисовал. Забывал про еду и сон. Я просто услышал вашу беседу и решил поздороваться. Я же не помешал? — Конечно, не помешал. Ричард все рассказывал мне о Лилиан. Со свету сживает парня. Беременные, они такие. Моя мне как-то скандал закатила из-за того, что я не так посолил салат! Мы три дня не разговаривали! — Чанёль! — круто развернувшись к парнишке, Ричард впивается в его тонкую руку своими пухленькими пальчиками. — А заберите с Сехуном меня к себе, а? На недельку. Глядишь, и того меньше. У Лилиан схватки начнутся, так я сразу домой. А так у вас побуду. Ну давай же, а?       Генри отвешивает Ричарду хорошенькую оплеуху, после уперевшись руками в бока. Чанёль удивленно смотрит на картину, что разворачивается прямо перед его глазами, стараясь не смеяться в голос от комичности происходящего. — Ты, дурак, чего это еще удумал? Только попробуй Лилиан оставить! — Но она же невыносима стала! — Ты ребенка заделал, терпи. Девять месяцев протерпел, неделю еще потерпишь. — Я бы с радостью, Ричард, — успокаивающе начинает Чанёль. — И Сехун был бы не против, я уверен! Но Генри прав. Ты нужен Лилиан сейчас. Оставлять ее нельзя. Скоро у тебя будут карапузы и все проблемы покажутся сущим пустяком.       Ричард пытается выдавить из себя подобие улыбки, но выходит откровенно плохо. Генри еще пару минут разоряется на тему того, как прекрасен период беременности, а мужчина старается внимать его словам с большой ответственностью будущего отца. Теряя суть разговора, юноша переводит взгляд на порт Гардиан, где толпится куча народа, а большой корабль возвышается громадой, отбрасывая немаленькую тень. Засмотревшись на толпу, Чанёль совсем не замечает, как Ричард, прощаясь, уносится домой. Старик Генри несколько минут смотрит вместе с юношей на корабль, а потом выдыхает и кладет руку ему на плечо. — Что там, Генри? — не отводя глаз от берега, спрашивает Чанёль. — Англичане приехали. Студенты. Что-то вроде отдыха. — Студенты? Из Англии? — Да, Чанёль. Сейчас лето, у нас курортный город, вот поэтому-то в такое время года наш городок оказывается забит. Ну, там, конечно, не только студенты. Но их все равно больше. Еще там есть парочка профессоров, которым государство выделило презенты в виде поездки. Хорошая, однако, страна. У нас власти такого никогда не сделают. Ты же лето здесь первый раз проводишь, да? Ты к Сехуну осенью приехал? — Да, осенью. — Ты, кстати, не думал об учебе? Пока профессора и студенты здесь, попытал бы счастье, а. Глядишь, в Англию бы уехал. — Я? — изумляется Чанёль. — Я ведь не смогу. — Ты толковый парнишка. Неужели тебя отправили к кузену, чтобы ты был у него на побегушках? Тебе бы выучиться, вот счастья-то было бы. Мозги в наше время в цене. Юноша морщится от слова «кузен», но тем не менее начинает улыбаться, глядя вперед. — Генри, неужели вы думаете, что я смог бы? — А ты поговори с профессорами. Вдруг предложат. Ты, вроде, английский знаешь. Чего тебе стоит уехать туда?       Больше Чанёль не говорит ни слова, завороженно наблюдая за тем, как люди выгружают чемоданы и сумки на берег. На набережной стоит несколько молодых человек, на год или два старше самого Чанёля. В руках у них книги, они размеренно перебрасываются фразами, услышать которые юноша не может. Чуть поодаль от них стоят девушки в легких платьицах, с заплетенными в косы волосами. А на носу корабля двое мужчин в белоснежных рубашках с короткими рукавами и штанами с подтяжками. Наверное, это и есть профессора.       Англия. Учеба. Чанёль уверен, что не сможет.       Генри дружелюбно похлопывает юношу по плечу и после скрывается за дверями своей пекарни. С трудом отрывая взгляд от корабля, Чанёль быстрыми шагами направляется домой, поправляя лямку тряпочной сумки на плече.

***

      Сизый дым завитками расплывается в воздухе. Молочная кожа в свете заходящего солнца окрашивается в палитру теплых оттенков, черные волосы блестят и вспыхивают оранжевыми цветами, а тонкие пальцы художника аккуратно держат сигарету. Он щурится, вглядываясь в даль, где синеет спокойное море, и насвистывает тихую мелодию. Сехун обнажен, стоит у самого окна, такой спокойный и уютный. Почувствовав на себе взгляд темных глаз, он поворачивается к укутанному в простыню юноше, что сидит на кресле с чашкой чая в руках и смотрит преданными, яркими глазами. В них отражается целый мир, большой и безграничный. За дверьми его души что-то теплое, громадное и трепетное, пышущее жизнью. Все это художник осознает лишь за секунду, и легкое чувство наполняет его грудь. Никогда в жизни вечера не казались такими правильными. — Со мной что-то не так? Я вновь замарался в краске? — потушив сигарету и повернувшись к Чанёлю, спрашивает Сехун.       Юркий взгляд скользит по телу, тонкая пелена смущения покрывает щеки юноши, и его губы растягиваются в улыбке. — Нет. С вами все в полном порядке. Просто, когда вы стоите вот так у окна, вами нельзя не любоваться. — Ты слишком прямолинейный, ты это знаешь? — Знаю.       Сехун тихо смеется и смотрит на юношу глазами, полными того секретного, о чем нельзя никому говорить. — Идите ко мне, — протягивая руки вперед, просит Чанёль.       Художник подходит к нему, склоняется и аккуратно целует в висок. У юноши в груди загораются огни и разрастается пожар. Чанёль встает с места, позволяя Сехун сесть в кресло, а после осторожно усаживается ему на колени, укладывая голову на плечо. Он утыкается носом в изгиб шеи, чувствуя запах масляных красок. Из-за этого аромата улыбка сама собой появляется на губах. — Люблю, что от вас пахнет творчеством. Вы полностью отданы любимому делу, это завораживает. — Как дела у Марии? — не ответив на слова юноши, спрашивает Сехун. Он поглаживает большим пальцем острое плечо, другой рукой сплетая пальцы с Чанёлем. — У нее все замечательно. Я взял несколько новых книг. — Что ты почитаешь мне сегодня? — Гете, «Фауст». Говорят, что книга невероятная. — Она, действительно, невероятная. — Вы читали? — отстранившись и заглянув в глаза художнику, спрашивает Чанёль. Сехун кивает. — Тогда зачем мне вам ее читать? Я больше из художественной литературы ничего не брал… завтра еще раз схожу к Марии, посмотрю что-нибудь новенькое… — Я читал книгу, но от тебя ее не слушал, Чанёль. Это разные вещи, поэтому я жду, когда ты почитаешь мне, — успокаивает Сехун, вновь притягивая юношу к себе. — Мне начать? — Не сейчас. Дай посидеть так еще немного, прошу.       Сехун невесомо водит кончиками пальцев по загорелой коже Чанёля, смотря на открытое окно. Легкий ветерок проникает внутрь, юноша посильнее прижимается к груди мужчины, слушая размеренный стук его сердцебиения. В его руках как нельзя легко и спокойно. В них тепло и уютно, нежность ощущается каждой клеточкой тела. Сехун умеет быть импульсивным, подвластным своим же собственным порывам, сумасшедшим и энергичным. Но по вечерам он становится другим, нежным, осторожным, любящим. Художник всегда обнимает юношу, прижимает его к себе ближе, не позволяет себе лишнего, лишь невесомо целует в кончик носа или же в лоб и всегда что-то нашептывает перед сном. А, заснув, он любит чувствовать, что к нему со спины прижалось юное тело, требующее тепла. И каждую эту деталь Чанёль ловит, как воздух. Он пропитывает себя привычками художника, вселяет его в себя, чтобы не отпускать.       Почему же их чувства могут раскрываться лишь в плену четырех стен, где связь с внешним миром появляется только в открытых окнах? — Я люблю вас, Сехун, — тихо шепчет Чанёль.       Слова тонут в пространстве. Весь мир исчезает, остаются лишь губы, пропитанные запахом лета и горького табака.       Солнце склоняется к горизонту.

***

— Неужели это действительно возможно? — прижимая книгу к груди, переспрашивает Чанёль.       Перед ним сидит мужчина лет сорока, с лысеющей макушкой, добрыми зелеными глазами и очками в тонкой оправе. В его руках чашечка горячего кофе, на столе стоит доеденный обед и разбросано несколько книг. Это профессор университета в Англии, престижного и знаменитого. Где он находится, юноше подсказал дотошный Генри, что никак не захотел отказаться от идеи отправить Чанёля за поисками лучшей жизни. Порой и его любовь к сплетням бывает полезна. — Возможно, Чанёль. Учитывая твои навыки на данный момент и твои возможности обучения в прошлом, я могу сказать, что у тебя громадные перспективы. Ты смог самостоятельно изучить наш язык за каких-то три месяца. Только нужна практика, чтобы развивать его. Я могу взять тебя под свою опеку, ты будешь жить на базе университета. Первый год я устрою тебя куда-нибудь подрабатывать и вместе с несколькими студентами мы поднатаскаем тебя в некоторых дисциплинах. Такому потенциалу нельзя пропадать. Встреться мы при других обстоятельствах, я бы не позволил тебе уйти. — Вы правда дадите мне такую возможность? — Конечно, Чанёль! Нам нужны такие кадры. У тебя есть год, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам, и я готов помогать тебе. Не за даром, конечно. У меня будет просьба. — Какая? — В твоих будущих работах я бы хотел фигурировать как твой куратор и, собственно, быть им. Ну так что? Ты согласен? — Конечно! Только…       Чанёль прикусывает губу, опуская взгляд вниз. — Решать тебе, Чанёль. Я повлиять на тебя не могу, хотя упускать не хочу! Наш отдых заканчивается через неделю, потом корабль отправляется обратно. Если ты согласишься, я договорюсь о том, чтобы ты поехал. Да я прямо сегодня же свяжусь с другими профессорами! Где меня найти, ты знаешь. — Спасибо вам большое, профессор Ломан.

***

      Сехун закрывает за собой дверь в комнату, потирая уставшую шею. Мышцы ломит от долгого пребывания в одном положении, и глаза устали пытливо следить за деталями новой картины. Одежда вновь пропахла краской, и на белоснежной ткани неизменно осталось несколько новых пятен. Спускаясь по скрипучей лестнице, художник слышит пронзительный визг мадам Кестер. Перепутать его ни с чем невозможно. — Матерь небесная! Фрида, что ты творишь?       Подталкиваемый любопытством, художник поскорее спускается вниз, идя на шум, что доносится из кухни. Там Сехун застает Фриду, вновь одетую во что-то вызывающе яркое, с ехидной улыбкой на накрашенных губах и мундштуком для сигареты в руках. Рядом с ней, хватаясь за голову, носится мадам Кестер, представляя собой всю панику, что способны выдать домохозяйки. — Фрида, господи, ну за что ты так со мной? Я тебя и пою, и кормлю, и ночлег самозабвенно предоставляю, — причитает женщина, — пытаюсь с тобой как с человеком обращаться… — А я разве не человек, чтобы со мной подобающе обращались? — обиженно тянет Фрида, сводя тонкие брови к переносице. — Да не в этом дело, старая ты карга! Я с тобой ношусь, как ни с кем другим. Все для тебя, а ты!       Женщина хватает руками горшок так любимой ею гортензии, вцепившись в старушку злым взглядом. Разворачивается и в дверях сталкивается с заинтересованным взглядом художника, что боялся до этого сделать хоть одно лишнее движение. — Да не стойте вы столбом, Сехун! Повлияйте вы на нее. Сил моих больше нет, — с этими словами мадам Кестер скрывается за дверями собственной комнаты. Из нее продолжают доносится тихие причитания.       Сехун переводит недоумевающий взгляд на Фриду, что искрится ярче новогодней игрушки. — За что вы так с ней? — заходя на кухню, спрашивает художник. — А что такого я сделала, мой милый? — Вы вновь издевались над ее любимым цветком. — Упаси боже! С чего вы такое решили?       Фрида искренне удивляется, поднимая вверх тонкие полосочки бровей. Она с коварной улыбкой отворачивается к окну, подставляя лицо под теплые лучи. Сехун чувствует, что им играют, и это начинает злить. Он молча наливает воду в чайник, ставя его на плитку. Оперевшись бедрами на столешницу, он скрещивает на груди руки, ожидая объяснений. — Фрида-а-а, будьте добры, объясните свое поведение. — Какой же ты скучный! А еще человек искусства, — насупившись замечает Фрида.       Она садится на маленький стульчик, положив локоть на подоконник, и, убедившись, что никто, кроме художника, ее не слышит, тихо вздыхает, потирая переносицу изящными пальцами. — Эмма никогда не любила этот цветок. — Но она о нем так беспокоится, Фрида! — искренне недоумевает Сехун. — И что? Что такого в этом, милый? Она о нем заботится, да, но не любит. И никогда не любила. Этот цветок губит ее. С тех пор, как он здесь появился, я видела, как она к нему относится. Я сделала ей одолжение, убив эту несчастную гортензию. — Вы говорите загадками. Я устал, не хочу сильно напрягать голову. — Никто из вас, лоботрясов, этим заниматься не хочет. Это цветок ее покойной свекрови. Жуткая женщина была, с женитьбы ее третировала. А как собралась помирать, наказала ей следить за этой гортензией. Уж не знаю, что она с этим цветком сделала, но Эмма спокойно дышать в его присутствии не могла. А выкинуть не пыталась даже. Она себя в смерти свекрови винит, считает, что, ухаживая за цветком, грех искупает. Дура! Себя она гробит, а не грехи искупает. И ведь не слушает никого, сколько бы я не пыталась ее вразумить. Раз она не хочет избавиться от гортензии, это сделаю я. Вернее, уже сделала.       Фрида победоносно вскидывает подбородок, смотря на растерянного художника. Поймав ее взгляд на себе, Сехун спохватывается, тут же произнося: — А зачем такие трудности? Почему вы просто не выкинули цветок? — Сехун, ты редкостный глупец… она бы возненавидела меня за такое! — Она и сейчас вас не жалует… — Это пройдет дня через три. Потом ей станет легче дышать, и она меня простит. Если бы я выкинула эту треклятую гортензию просто так, она бы подумала, что потеряла шанс на искупление, я бы ее его лишила. А так, Эмма уверена, что пыталась всеми силами спасти цветок от старой маразматички, но та оказалось умней и все-таки убила гортензию. Теперь этот цветок с легкостью отправится на помойку, а мадам Кестер заживет легко. — И делали вы это намеренно долго? — уже улыбаясь, спрашивает художник. — А ты не такой и глупый, если постараешься, — кивает Фрида. — А ну ка налей мне своего чайку. Я тоже хочу его попробовать!       Сехун, смеясь, наливает в кружки чай. Около получаса он проводит в беседе с Фридой. Удивительной женщиной, по мнению художника. Таких больше никогда не будет. Мадам Кестер еще пару раз проходит мимо кухни, продолжая причитать и возмущаться, но художник видит едва ли уловимый блеск в ее глазах, успокаиваясь. Когда вокруг повисает мирная тишина и Сехун чувствует, как готов провалится в сон прямо сейчас, на его плечо ложится хрупкая рука Фриды и она по-матерински нежно смотрит на него. — Как дела у Чанёля?       В ее глазах понимание и интерес, а еще маленькая толика желания уберечь. Поистине, удивительная женщина. — Все хорошо, Фрида. Спасибо вам. — Я смотрю на вас и не могу налюбоваться. Юность. Как же она прекрасна. Я вспоминаю свою, и так тепло становится внутри. Я ведь, Сехун, была до одури красивой девушкой! За мной толпы поклонников бегали, но любила я лишь одного человека. Мы не смогли быть вместе, но я все еще храню наши воспоминания. А ты и этот мальчишка, это невероятно. Ты смотришь на него по-особенному, так смотрят только тогда, когда искренне любят. А Чанёль, он души в тебе не чает! Столько уважения, покорности и верности. Вы идеально друг другу подходите. И пусть другие продолжают оставаться слепыми и верить, что вы кузены.       Сехун устало опускает глаза вниз, чуть прикусывая губу, хотя раньше Фрида такого за ним не наблюдала. Она мягко улыбается, начиная гладить художника по спине. — Не огорчайся, мой милый. Люди ко многому в этом мире слепы. Особенно к настоящим чувствам. Счастье любит тишину. А в тишине любовь играет по-другому. Так что будь рад, что твоя любовь скрыта от посторонних. Но только я хочу кое-что тебе сказать, Сехун.       Мужчина поднимает на нее удивленные глаза, разрешая сказать. Фрида запускает пальцы в его волосы и продолжает улыбаться. Сколько всего может сказать одна лишь улыбка на алых губах. — Не теряй головы, милый. Любить не значит привязать к себе. Умей отпускать и доверять, хорошо? У вас впереди долгий путь и долгая жизнь. Она будет тернистой, но запомни, любви без доверия не существует. — Сехун! Фрида! Добрый вечер, — громко приветствует Чанёль, остановившись у порога. — Я вам не помешал? — Нет-нет, ребенок. Ты нам не помешал, — поднимается из-за стола Фрида. — Проходи. Я тут твоему кузену рассказывала, как надо готовить суп с клецками. Ты небось такой никогда не пробовал, да? А этот негодяй вкусно готовить не умеет! — Да нет, у Сехуна вкусные супы, — удивленно протягивает Чанёль, проходя внутрь и усаживаясь за стол.       Сехун задумчиво смотрит куда-то в пустоту, медленно отпивая из своей кружки остывший чай. Чанёль под столом находит его руку, привлекая на себя внимание, и одними губами спрашивает: «С вами все в порядке?», на что художник лишь кивает, сжимая тонкую руку в ответ. — Сехун, ты понял все мои советы? Готовить теперь будешь вкусный суп? — уже в дверях интересуется Фрида. — Да, Фрида, суп будет отменным. Я вам обещаю. Спасибо.       В глазах Сехуна плещется безграничная благодарность, и Чанёль не понимает отчего. Ему кажется, словно от него скрывают что-то сокровенное, не подпуская. — Не за что, мой милый. А ты, Чанёль, — юноша резко дергается, обернувшись к Фриде, — следи за своим родственничком, хорошо? И всегда стой на своем, если сильно этого хочешь, ты меня понял?       Чанёль поспешно кивает, заливаясь краской, а Фрида, помахав рукой, скрывается за дверью, громко крича: «Эмма, успокойся! Я не хотела убивать твою гортензию, так получилось!» — Что это с ней? — спрашивает юноша, удивленно раскрыв глаза. — Это же Фрида. Она не в себе, не переживай, — улыбается Сехун, наконец возвращаясь в свое обычное состояние. В его глазах играют яркие огни, и он коварно выгибает уголки губ в полуулыбке. — Пойдем наверх. Я скучал по тебе.

***

      Через открытое окно залетает прохладный ветер, заставляя занавески летать из стороны в сторону. На улице медленно сгущаются тучи, аромат приближающегося дождя проникает в каждую клеточку тела. Сехун сидит в кресле, в руках у него альбом, где он делает набросок юноши, что не подозревает об этом. Чанёль лежит на кровати, вновь читая новую книгу, край его рубашки немного задрался вверх, оголив живот, а волосы вихрами торчат в разные стороны. Он прикусывает край карандаша, вид у него задумчивый, даже немного взволнованный.       Графитная линия в точности повторяет изгиб бедра, Сехун вновь смотрит на Чанёля, хмурит брови и убирает альбом от себя. — Хочешь чего-нибудь? Я спущусь вниз.       Чанёль, как потерянный котенок, смотрит непонимающе на художника. Его словно бы вырвали из другого мира, застав врасплох. Он несколько секунд собирается с мыслями, а потом мягко улыбается. — Я хочу яблоко. — Хорошо.       Сехун выходит из комнаты, спускаясь вниз. Лестница привычно скрипит. Порой художнику кажется, что, когда он не услышит этот знакомый звук, в мире что-то кардинально поменяется. На кухне никого, так что мужчина просто берет яблоко, наливает себе стакан воды и выглядывает в окно. Тучи сгущаются сильнее. В дверях он застает недавно заселившегося мужчину. Он приехал сюда на месяц по очень важному рабочему вопросу, говорить о котором не желает. Как бы сильно Фрида и мадам Кестер его не просили. — Добрый вечер, Фред, — кивает художник. — Погода расшалилась? — Добрый. Не то слово! Утром светило яркое солнце, а сейчас с минуты на минуту гром и молния. Ужас, — он смешно округляет густые брови, неуклюже снимая с себя пальто и вертя в руках портфель, больше похожий на ненужный балласт. — Будьте бдительны. Фрида сегодня в очень болтливом настроении, Фред, так просто вас не отпустит. Советую запереться в комнате до завтрашнего утра. Завтра у нее разболится из-за грозы головы, и она от вас отстанет. — Ох, спасибо. Я только перекушу и пойду в комнату.       Сехун кивает, поднимаясь по лестнице, и у собственной двери слышит до боли знакомый высокий голос, кричащий: «Фредди, мой милый! А я вас в окне еще видела! Я уже к вам бегу».       Чанёль все в таком же положении лежит на кровати, но только книга покоится теперь на его животе, а он смотрит на навес над кроватью, хмуря брови. Сехун подходит к нему, садится рядом и осторожно проводит пальцами по его лбу, привлекая внимание к себе. Юноша мягко улыбается и удивлено принимает из рук художника зеленое яблоко. Забыл о собственной же просьбе. Сехун пересаживается на кресло, а Чанёль поднимается на кровати, убирая книгу от себя. — Как подготовка к выставке? — продолжая улыбаться, спрашивает Чанёль. — Замечательно, — нехотя отзывается художник.       Он встает с кресла, подхватывает с тумбочки портсигар и достает оттуда сигарету. Спичка чиркает, и огонек вспыхивает на несколько секунд, поджигая кончик бумажной трубочки. Сехун хмуро втягивает едкий дым, опираясь руками на подоконник. Он смотрит на улицу, а Чанёль смотрит на него. — Вы на меня злитесь, да?       Художник не отвечает, и юноша тяжело выдыхает, взъерошивая золотистые кудри. — Ответьте. Прошу. — Ты не говоришь со мной, Чанёль. Зачем же мне нарушать идиллию нашего неразговора? — О чем это вы?       Чанёль непонимающе округляет свои большие шоколадные глаза и встает с кровати, подходя к художнику и упираясь лбом между его лопаток. Он обнимает за талию, и его дыхание опаляет спину. Сехун лишь медленно продолжает курить, смотря на тучи. — Расскажите, за что вы на меня злитесь.       Сехун тушит окурок в пепельнице и разворачивается лицом к Чанёлю, что все еще держит его за ткань домашней рубашки. — Ты ни разу не был на подготовке выставки. А там, между прочим, есть твои портреты. Ты не интересуешься ею. Каждое утро сбегаешь куда-то еще до того, как я успею проснуться, а приходишь после обеда и даже не удосуживаешься рассказать, где ты был. Ты что-то от меня скрываешь, Чанёль, и мне это не нравится.       Юноша виновато потупляет взгляд, после укладывая голову на плечо художника. Его отчего-то пробивает мелкая дрожь, он посильнее прижимается к Сехуну, тяжело вздыхает и тихо шепчет: — Мне нужно с вами поговорить.       Эти слова будоражат волнение в художнике, но он позволяет Чанёлю взять себя за руку и усадить на кровать. Чанёль прижимает к груди подушку и жмурится секунд на десять, собираясь с мыслями. — Только не перебивайте, пожалуйста.       Разговор выходит недолгим, Сехун молча выслушивает юношу, даже не меняясь в лице. Чанёль пару раз прерывается из-за волнения, но после сразу же возобновляет рассказ. Он говорит обо всем, что случилось с ним за эту неделю. Начинает с того, как увидел большой корабль на берегу и как говорил с Ричардом и стариком Генри. И заканчивает рассказами о том, как до обеда занимается с профессором на веранде гостиницы, в которой он и его студенты остановились. — …я немного запутался, Сехун, и совсем не знаю, что мне делать. Я боялся вам говорить, но через три дня их корабль отплывает. Мне нужно дать ответ профессору Ломану. — Иди ко мне, — тихо просит художник.       Чанёль аккуратно подползает к Сехуну и укладывает голову ему на колени, заглядывая в карамельные глаза. Лицо у мужчины одновременно радостное и печальное, а в глазах юноша может уловить свое отражение. Сехун играется с волосами Чанёля, невесомо касается пальцами лица и улыбается. — Три дня, Чанёль…этого вполне достаточно, чтобы нарисовать еще один твой портрет. — Почему вы так говорите? — Потому что ты все для себя уже давно решил. Я лишь могу с тобой согласиться и не удерживать здесь насильно. — Не говорите так, словно бы я вас покидаю! Я буду вам писать письма. Я приеду следующим летом после экзаменов! — Я знаю, Чанёль. Ты не сможешь побывать на выставке, но я буду рад проводить тебя. Тебе необходимо собрать вещи. Скажи завтра своему профессору, что ты с ним едешь, но тебе надо попрощаться с кузеном, хорошо? Эти тря дня принадлежат мне и только мне. — Сехун…       С ресниц юноши скрывается несколько капель, но художник вытирает их пальцами, аккуратно поцеловав кончик носа. — У меня есть идея для новой картины. Ты будешь позировать мне? — Да.       Сехун пропускает пальцы сквозь завитки и с особой, доселе не появляющейся нежностью смотрит на Чанёля. Юноша хочет коснуться алых губ художника, но его прерывает раскат грома и звук падающих капель на стекло.