Там, где вечная мерзлота.

      Он приходил к нему каждую ночь во сне. К его телу, точнее, к поломанному, окровавленному и мёртвому телу — тлеющей плоти. Он хватал чёрные пряди своими отвратительными конечностями. Суетился. И скрежетал ещё. Ужасный звук. Бран так и не смог привыкнуть — ушам становилось очень больно. Каждый раз существо приходило. Каждый раз Бран пытался отогнать его от своего тела. И всегда это заканчивалось ничем       Бран ощущал беспомощность. Он никогда не ощущал такую страшную беспомощность, как в этом сне. Его… туловище? Покрытое чем-то белым и органическим, с наростами и шипами, закованное в броню. Рядом с Существом не хватало воздуха и было очень холодно. Он поглощал все атомы кислорода вокруг, мороз иглами впивался в кожу, доходил до альвеол и сжимал их; и очень скоро Бран начинал задыхаться.       Каждый раз, когда Бран пытался прогнать его, руки проходили сквозь чёрную сталь доспехов.       Каждый раз, когда Он оборачивался, Бран кричал и просыпался. И долго ещё потом синие костры, полыхающие в Его глазах преследовали мальчика в реальности.       В этой реальности — такой болезненной и жестокой. С кровью, вытекающей из тела умирающей Кейтлин, с вонью гниющего тела Робба, с песней горя, каждую луну воспеваемой Лето от тоски по своим братьям.       Он думал, что справится. Трёхглазый ворон обещал. «Ты будешь летать» — говорил он. Бран верил.       Это вообще было семейной чертой Старков — верить. В справедливость верить, верить в человечество, верить в торжество добра над злом. Верить и видеть мир в чёрно-белых тонах.       Это было семейной чертой Старков — платить за свою доверчивость. И даже маковое молоко всего мира не сможет утихомирить теперь боль в его груди.       Бран думает, что летает, когда погружается в мироздание. Он — абсолютная основа. Он — мир. Он — всё и ничто. Он может видеть то, что было, то что будет и то, что должно было быть, но не стало. И на секунду начинает казаться, что он перестал быть собой. Что он отринул своё прошлое и принял свою судьбу. Но даже тяжесть всего мироздания не смогла вытравить из него. Не смогла. Так же, как и не смог Якен Хгар из тела его сестры. Его сущность. Его дух. Мёртвый Лето. Мёртвая стая. Стало только хуже. Стало только больнее. И душа плачет и рвётся, хочется снова стрелять из лука в Винтерфелле и лазать по самым высоким башням самой лучшей крепости в мире.       Это было семейной чертой Старков — помнить кто они есть, несмотря ни на что.       — Ты… — голос срывается и хрипит, Бран пытается ползти, но не может, потому, что его руки замёрзли настолько, что онемели. — Не надо.       Он снова издаёт знакомый скрежет битого стекла. Уши болят. Бран никогда не слышал, как Он разговаривает. Только в своих снах. В редкие и смертоносные моменты их встреч за стеной юный Старк слышал лишь арктическое безмолвие. Иные всё делали молча, они даже передвигались в абсолютной тишине так, словно не имели плоти. И теперь, посреди яркой ослепляющей белизны вечных льдов, в крови убитой вихтами Миры, уже почти уснувший навсегда, Бран может слышать. Скрежет. Бран может видеть. Белую кожу. Наросты на голове. Тусклый чёрный металл доспехов, кое-где поцарапанных. Бран видит след на щеке, чем-то напоминающий шрам. И иней на наростах бровей. Он дышит и моргает. И живёт. Есть ли на его ладонях линии, как у людей, или Дети Леса лишили его и этой мелочи?       Король ночи протягивает руку и касается чёрных отросших прядей. Как во сне. Только кислород никуда не исчезает и холод перестаёт ощущаться. От того, быть может, что замёрзшее тело Старка уже не в состоянии воспринимать низкие температуры.       Он разговаривает. Теперь Бран уверен, что скрежет битого стекла — это его речь. Его слова. Брану кажется, что он слышит в скрежете беспокойство. Ровно на одну секунду. И ещё любопытство.       — Пожалуйста…       Старк наконец открывает зажмуренные глаза и смотрит на Иного.       И падает в бездну.       И становится от чего-то совсем не страшно.       И холода нет больше.       Король ночи ничего не обещает. Он не обещает, что Бран будет летать, ничего не говорит о предначертанном. Он не просит. Не угрожает. Но Старк, вдруг, отчётливо понимает, что всё ещё жив. Он смотрит на протянутую руку, покрытую иссохшейся белоснежной кожей. Во снах ему было страшно. Но в реальности… он давно искал этого. В последний раз он чувствовал это ещё до своего падения с башни; в тот вечер они сидели у камина и старая Нэн рассказывала ему забытые всеми легенды, а Брану было хорошо и спокойно. Спокойствие. Вот, что он почувствовал, оставшись с Королём Ночи один на один в царстве вечной мерзлоты. И это было странно и неправильно. Потому, что самый страшный монстр должен пугать. Но рядом с Иным было тихо. И безопасно. Разве так бывает, что монстры не пугают? Что они внезапно оказываются живыми, разумными и чувствующими? Почему он видит в синих глазах… осмысленность?       Это было семейной чертой Старков — доверять своему сердцу.       Бран неловко хватает протянутую руку и встаёт на ноги. Он даже не осознаёт этого. Или уже не помнит? Чёрные глаза мутнеют, а потом загораются синим и полыхающим. Лето перестаёт выть в голове. Снег больше не скрипит под ногами. И ему не нужно маковое молоко, потому, что боли больше нет. Брандон Старк кричал бы от радости, если бы смог встать на ноги. Но теперь он молчит. Смотрит на свои ладони и видит, что на них сморщена кожа. И покрыта льдом. Но линии… они всё ещё есть. Сердца. Головы. Жизни. Судьбы.

***

      Подросток бесшумно двигался по ледяному покрытию земли, доверчиво держа Иного за руку. Его синие, полыхающие глаза с выражением глубокой задумчивости глядели в небо. Там мерцали звёзды и переливалось северное сияние. Было красиво, тихо и пусто. Мир казался прекрасным и величественным.       А снег всё падал-падал-падал. Снег падал и кружился. Король и молодой принц обходили свои владения и тихий скрежет битого стекла разносился по снежной пустыне.