Крошево

Я смеюсь над ним, хотя смысл в общем-то одинаков. Я не хочу в рай, пока не разберусь с адом.

С мешком на голове не комфортно, душно и сложно дышать. Диппер знает, Диппер проверял. И не то чтобы привык — смирился скорее, что скорый конец неизменно его настигнет. Хотя мешка не было уже давно. Глотку раздирает на куски от жажды и сорванных криком голосовых связок. Всё тело ноет от боли и желания без чувств свалиться прямо посреди улицы. Физическая оболочка слишком требовательна и несовершенна, он не единожды упоминал об этом и говорил, что ментальной составляющей без мясного мешка с костями будет лучше, Диппер не будет ограничен ни законами физики, ни пределами человеческого мозга. Но всякий раз Пайнс отказывался, говоря, что прелесть человеческого тела в ощущениях. Пусть и невыносимых, как сейчас, но это заставляет чувствовать себя поистине живым. Он не жалеет о материальном существовании в этом мире даже когда стража Святой инквизиции ведёт его на эшафот перед жадным, ненасытным смертями народом. Казни в этом городке, название которому Диппер благополучно стёр из памяти, проходят чуть ли не каждый день, но зрителям мало. Зрителям подавай больше, и Пайнс до сих пор искренне поражается тому, сколько в людях жестокости и жажды крови. Под ногами летит пыль, мелкий камень режет голые ступни, истекающие кровью, а пробитые гвоздями ладони почти не ощущаются из-за сепсиса. Люди пожирают взглядом, а в спину прилетает первый небольшой камень и смех. Поскорее бы покончить с этим. «Тебе помочь, Сосенка?» — вкрадчивый, с привкусом насмешки, елейный голос звучит в голове Пайнса и электрическим эхом мечется по черепной коробке, пока не стихает на периферии сознания. Парень улыбается. Сейчас он совсем немного рад, что на его голове противная, воняющая потом холстинная тряпка, и поэтому отвечает полушёпотом, не боясь, что его услышат: — Не впервой мне в петлю, или нож в печень. Интересно знать, по чьей вине, а, Сайфер? «Понятия не имею, о чём ты толкуешь, Сосенка, — тут же отвечает голос. — Хотя, если ты считаешь, что сношения с дьяволом не перечат морально-этическим нормам и уставам пятнадцатого века, то инквизиции самой бы стоило себя сжечь привселюдно.» В ответ Диппер фыркает и закатывает глаза. Вечно один и тот же ответ. Вдруг его толкает в плечо увесистый кулак стражника; Пайнс чувствует окровавленными ступнями, как ступает на скрипучую древесину, и понимает: петля близко. Вокруг царит тишина. Собравшийся люд молчит, во все глаза наблюдая за очищением земли от оскверняющего её колдуна. Маленькие оборванцы с улиц влезли на крыши домов, дабы получше рассмотреть казнь. Некоторые из них сюда приходят только ради наживы: увлечённые действом люди абсолютно не замечают проныр, срезающих самодельными ножами мешочки с золотом с их поясов. В этот раз жизнь Диппера обрывается слишком быстро. Не прошло и месяца с тех пор, как он переродился в Испании, в новом теле, дарованном Сайфером, после убийства пьяным обывателем в одном из кабаков Франции, заподозрившем Пайнса в связи с нечистой силой. И, надо же, переродился он в самом центре и разгаре истребления еретиков. Во времена главенства Торквемады, слухи о котором долетали до него в саму Францию в прошлой жизни. И даже сам Билл Сайфер, демон, в сношении с которым его обвиняли не один раз, присвистнул, поражаясь удачливости Диппера, и в этот раз давал ему максимум неделю. Но Пайнс протянул без пяти дней месяц, и сейчас собой несказанно гордился. Сдёргивая с головы парня мешок, стража вырывает его из раздумий. Подводит к петле, в которой Диппер смотрит на выжигающее зрачки солнце. Тугая верёвка на шее неприятно душит, лишая наслаждения последними минутами жизни. По привычке он прокручивает в голове воспоминания о прошлых жизнях, пока инквизитор произносит речь и предлагает Пайнсу последнее слово. В толпе мгновением появляются и тут же исчезают блестящие солнцем жёлтые глаза, отливающие красным, и скрытые капюшоном растрёпанные соломенные волосы, а в голове Диппер слышит, как он напевает незатейливую песенку, скучающе ожидая конца и начала исполнения своей части сделки. Диппер всё так же смотрит на яркое солнце. Небо этим знойным летним вечером слишком чисто и прекрасно для созерцания такой удручающей картины. Инквизитор по-прежнему ждёт, пока приговорённый произнесёт свои слова. А Дипперу много чего хочется сказать. От обнародования еврейских корней Торквемады до недовольства старыми мешками на голову. Но короткое «у нас мало времени» Сайфера как всегда обрывает словесный поток в голове Пайнса, поэтому он, со снисходительной улыбкой, опустив голову и оглядывая собравшихся чересчур насмешливым взглядом, произносит: — Знаете, а Дьявол в постели всё же лучше девки кузнеца или цветочника! Сайфер от этих слов тихо хихикает где-то в затылке, толпа взрывается негодованием, а один из стражников тут же бьёт его рукоятью меча по челюсти, вырывая из лёгких сдавленный выдох и стон на публику. Но Диппер уже боли не чувствует. По венам растекается лишь эйфория с примесью печали, что этот виток его жизни завершился так быстро. Он заливается смехом. Громогласным, затекающим в уши, лёгкие, смешивающимся с кровью и навечно остающимся в памяти. Ощущает металл на языке и дрожь гортани. Внезапно раздаётся пронзительный крик из толпы. Люди, с ужасом смотрящие на эшафот, в припадке начинают креститься, отбегать подальше от помоста и молить Господа бога избавить их от этого кошмара. И Диппер знает, почему. По площади пролетает и разбивает стёкла в окнах домов электрический смех — его смех, — и слепнет каждый, кто хоть мгновение задерживает взгляд на его пожелтевших вмиг глазах. Люк под Диппером исчезает, и суета становится далёкой и глухой, как и боль от верёвки. Перед глазами темнеет, а разум идёт рябью, только успокаивающее пение в голове всё такое же отчетливое. Уже родное. Эта жизнь была не такой уж и плохой. Как сказал бы Билл, «неплохо развлеклись».