Крошево

У всех нас внутри есть компас счастья, И у каждого с рожденья размагничена стрелка.

Диппера всегда манила свобода. До замирания сердца, до судороги в лёгких, до вспышек нервных окончаний в голове. Она для него — словно способ чувствовать себя живым, существующим прямо здесь и сейчас, человеком, не зависящим ни от кого другого. И почему-то больше всего свободным Диппер ощущает себя в пшеничном поле. Когда колосья золотистой пшеницы щекочут голые щиколотки и забиваются за манжеты брюк и в ботинки; полевые мыши шуршат в высокой траве, пугая внезапным появлением под самыми ногами; душистый ветер с нотками полыни лижет лицо и расчёсывает кудрявые волосы. И когда на километры вокруг только тишина и высокое грозовое небо. Полной грудью дышится, и в голове пронзительно пусто, но окружающий мир ощущается каждой клеточкой тела. Волшебно. Изумительно. Диппер закрывает глаза, запрокидывает голову и разводит руки в стороны. Ветер треплет свободную одежду, путает волосы и несёт в лёгкие запах травы и васильков. — Ты всегда так делаешь? — раздаётся позади него непонимающий голос, но Пайнс будто и не слышит. Так и стоит, вглядываясь сквозь веки в небо. Билл здесь впервые. Билл — университетский приятель Диппера с кафедры теоретической физики — если говорить в общих чертах. Новоиспеченный любовник — если говорить точнее. Диппер пригласил его сюда лишь потому, что хотелось поделиться частью своей души и побыть с Сайфером где-то за чертой пыльного и давящего на сознание мегаполиса. Просто чтобы ближе стать на шаг, пусть и через месяц они не обменяются даже равнодушными взглядами при встрече в коридорах. Такие отношения безопасны и подходят им обоим. Так было всегда, есть и будет, и пока Земля не сойдёт с орбиты, ничего не изменится. Билл, притоптав колосья на небольшом участке, стелит у своих ног старое покрывало, которое достал из рюкзака, и сбрасывает с гудящих от усталости ног обувь. Падает и расслабленно улыбается, жмурится на яркое солнце и зовёт Диппера к себе. Тот, постояв ещё с несколько секунд в прежней позе, подходит и садится рядом. Билл срывает один колосок, задумчиво вертит его в руках, а после всовывает между зубов и скучающе-лениво оглядывается по сторонам. — Смотри, за лесом горит что-то, — говорит Билл спокойно и указывает на лесополосу слева от себя. Диппер слышит его слова словно через вату; отстранёно смотрит на вьющийся сизый дым в далеке затуманенным взглядом и думает о чём-то своём. Думает, что с Биллом здесь намного лучше, чем самому, о чём и говорит хриплым полушёпотом, не нарушая идиллию звуков в этом крохотном прямоугольнике их космоса, очерченном потрепанным покрывалом. Сайфер самодовольно хмыкает на эти слова, скалится белозубой улыбкой и тянет Диппера к себе. Целует мягко, без напора, но чувственно и мокро. Диппер тоже улыбается в поцелуй, когда Билл ерошит его волосы на затылке. Кончики пшеничных колосков в рукавах неприятно кусают кожу, на губах сладкий, кружащий голову вкус чужого языка, а в душе — свобода. Не та, которая прежде теплилась в ней, — другая. Полная. Настоящая. Сайфер отстраняется медленно, заглядывает в глаза Диппера и встречается с настоящим безумием во взгляде, охватившем тёмную радужку. Взгляде, полном блеска и всепоглощающего счастья. Дипперу нравится пшеничное поле и свобода. А ещё Билл Сайфер, которому очень идут колоски в солнечных волосах.