Silently endure

Больно. Так больно… Лицо горит, а свободно дышать через нос Тэхён не может, — из уст сразу же срывается всхлип — потому приходится поддерживать работу лёгких, забирая воздух ртом. Только от этого дико дерёт глотка, словно она исполосованна неровными порезами и вдоль, и поперёк, на деле же сорванна беспрестанными зверскими криками, что бесконтрольно вырывались из нутра в результате чрезвычайно чудовищных, дьявольски адских, бесчеловечных издевательств Юнги. Да, он сделал, сделал то, что обещал. Как же жаль, что всё происходило куда красочнее того, что было описано в том, последнем сообщении… Но лучше бы Ким не знал, лучше бы Ким не видел, лучше бы Ким не чувствовал всего, что происходило, поскольку теперь он не чувствует ничего. Его тело будто онемело. Омега пытается пошевелить пальцем и не может понять, получилось ли, потому что лежит на животе — единственной почти нетронутой зоне. Ведь спина его исполосована мелкими порезами, левая рука, кажется, сломана, остальные же конечности украшены бесчисленными синяками разных цветов и размеров: на плече, например, большой синий, на правой лодыжке жёлтый ещё больше, а чуть ближе к тазобедренной кости красновато-фиалковый, почти незаметный. Тэхён думает, что он похож на радугу. И парень бы засмеялся, если бы от этого не хотелось плакать, а ещё, если бы шевелить ртом не было так неприятно — его лицо стянуто из-за многочисленных дорожек слёз, уже давно высохших. Парень пытается повернуть голову, потому что шея сильно затекла. Получается. Но, когда он приподнимается, чтобы совершить задуманное, спина отдаёт болезненным жжением. Ким не знает, как он встанет. Пока в этом, конечно, нет особой нужды, потому что Юнги ушёл, но… омега больше не выдержит. От одного этого места у него дрожь по телу, и та даётся с болью. Эта спальня, эта ванная, эта кухня… за ночь Мин успел потаскать его по всей квартире, для пыток используя характерные помещению элементы. Тэхён уверен, что теперь при виде обычной бутылочки с шампунем его будет охватывать паника — альфа умудрился засунуть в него и её. Отсюда надо бежать, это место — проклято. Подниматься больно, очень-очень-очень больно, просто несказанно. Тэхён скулит и даже плачет, потому что всё тело дико ломит, разные участки отдают разной, но болью, и от этого микса хочется просто скончаться на месте, но он не отступает, упорно продолжает пытаться. Первые раз семь — неудачные; восемь, видимо, его счастливое число, потому что на восьмой раз, наконец, получается. Парень решает не идти в ванную комнату, — там его мучали больше всего — умывается на кухне. На столе записка — он быстро сгребает её в охапку, запихивая в карман штанов, которые ему удалось натянуть с горем пополам, превозмогая болевые импульсы. В обувь влезть оказалось задачей почти непосильной, и парень едва не забросил это дело, но отказался сдаваться, и у него всё-таки получилось. Ходить удавалось едва-едва, очень маленькими шажочками и сгорбившись. При каждом шаге анальное отверстие отдавало неприятным покалыванием, иногда довольно болезненным, ноги дрожали, и омега думал, что они вот-вот подкосятся, и он упадёт, но обошлось, к счастью. К автобусной остановке Тэхён добрался с огромным трудом. Никакой путь в его жизни никогда не казался таким долгим и длинным, как этот. Водитель автобуса при входе Кима внутрь транспорта смотрел на него с огромнейшим ужасом, как и все пассажиры. Видимо, Юнги тронул и лицо, но, раз Тэхён не запомнил, значит, это было не столь уж больно, по сравнению со всем остальным, что ему довелось испытать в эту чёртову ночь. Денег за проезд не взяли, что, вроде, и должно было бы обрадовать, но на радость у омеги просто напросто не было сил. Парень чувствовал себя до ужаса истощённым и колоссально уставшим, будто он бодрствовал несколько дней подряд, не уделяя отдыху и крупицы времени. Ещё одной неожиданностью стало то, что, к превеликому удивлению Тэхёна, бабушка уступила ему место. И он даже не отказался, только благодарно кивнул, предвещая, что от его сорванного голоса старушка перепугается только сильнее. А на краю сознания проскочила мысль о том, какие же все вокруг эгоистичные — одна молодь, а пожертвовать собой ради, пусть и незнакомого, но видимо травмированного человека — ни ногой. Сосед — молодой парень-альфа — всё время поездки странно косился на Кима, — должно быть, учуял альфий запах на нём — но тем не менее не поинтересовался, что случилось. Тэхён же не обращал на него совершенно никакого внимания, смотря в мутное стекло окна, затерявшись в мыслях по поводу того, что сказать Джину, который сейчас наверняка места себе не находит. Может, вообще не стоит возвращаться в комнату? Но куда тогда? Некуда больше. Однако, если старший увидит его в таком состоянии, точно не оставит в покое и вновь станет настаивать на том, чтобы попросить у кого-то помощи, обратиться в полицию… Хотя… в принципе, Киму уже было как-то плевать на это. Нет, не так: в данный момент ему было плевать абсолютно на всё, да и… что может быть хуже того, что с ним делали прошлой ночью? Наверное, только смерть. Но он не боялся, наоборот, считал это лучшим исходом, избавлением от мучений, что преследуют его невыносимо долготно и никак не хотят отпускать. — Простите, это конечная, — обращается к Тэхёну водитель. Тот обращает на него свой взгляд — никакой — и тяжело вздыхает. — Можете вернуться на четыре остановки назад? Я заплачу, — голос абсолютно бесцветный и жутко хриплый. — Не могу. Но сейчас я сделаю небольшой перерыв и снова поеду по маршруту. Согласны попетлять? — Да, — соглашается. — Сколько с меня? — Ким спрашивает об этом, но с горечью понимает, что, скорее всего, у него нет с собой денег вообще. — За бесплатно. — Спасибо, — выдыхает Тэхён с еле заметным облегчением. Повезло. Приходится сделать ещё один круг по городу. Но это не избавляет от участи — в комнату всё равно приходится возвращаться. И, может быть, правильнее было бы сначала зайти в больницу, так как рука, как и думал Тэхён, оказалась сломанной и отдавала чертовски сильной острой болью при любом движении, однако в центральной больнице был семейный врач Сокджина, да и не считал омега, что он сейчас в состоянии возиться с документами, которые наверняка придётся заполнять, самостоятельно. Комендант общежития сопровождает парня взглядом, к которому он за сегодняшний день уже успел привыкнуть. Поднятие по ступенькам далось с ещё большей тяжестью, чем путь к остановке. Ноги устали и глухо ныли, независимо от того, находились они в движении или нет. Однажды Тэхён едва не упал, удержаться помогли только перила. И вот она, дверь их с Сокджином комнаты. Прямо перед глазами. У Кима чувство дежавю, потому что он очень не хочет входить внутрь, на инстинктивном уровне предчувствуя что-то плохое, явно не впервые. Правда, теперешняя тревога несколько отличается. Она ощущается с удвоенной, а то и с утроенной силой. Однако омега списывает данную аномалию на то, что сегодня он просто избит слишком сильно, и нажимает на ручку двери, опуская её вниз, параллельно с этим забыв провернуть в скважине ключи, потому что дверь, вероятнее всего, заперта. Но, на удивление, она оказывается открытой, поэтому парень беспрепятственно попадает внутрь. Он боязливо, настороженно минует порог, оглядываясь. И вроде всё, как обычно, но... юноша отчётливо чувствует, что что-то не так. Он пытается понять, что, но никак не может, пока… До того момента, пока не происходит переломное… Пока сердце не замирает… Пока слабый нюх не улавливает до боли знакомый запах… запах… Чонгука… — Н-не может быть… — собственный голос звучит шёпотом. Глаза округлены, в них искреннее неверие — самая яркая его эмоция за сегодня. Тэхён мотает головой. Этого ведь и правда не может быть, это бред чистой воды! Чонгук… Чонгук никогда не придёт сюда! А у него... у него уже галлюцинации! Парень рвано, шумно выдыхает. Сбежать. Ким хочет отсюда сбежать. Ему это нужно, просто необходимо! Если не сделает этого, случится что-то непоправимое! И омега пытается, правда, пытается, но не успевает, упуская возможность… Как только он разворачивается, намереваясь содеять замышленное, его хватают за запястье, а слух улавливает то, что он хотел услышать так долго, о чём мечтал, лелея тайное желание, как новорождённого младенца: такое жалобное, ласковое, томно-нежное и дрожаще-сладкое, тихое: — Т-тэ-тэхён…