Агрегация

      Юнги возненавидел имя на своём запястье в первую секунду после его появления. Произошло это три года назад. Чимин тогда притащил новые сигареты с мятным вкусом и бутылку обожаемого ими виски. И когда Мин опустился на колени, дабы сделать Паку минет, херова рука зачесалась, оповещая о соулмейте. Будто бы специально ждала «подходящего» момента.       Они с Чимином прекрасно понимали, что они придурки, когда начали отношения в мире, где у каждого есть предназначенный. Они также прекрасно понимали, что соулмейтами друг друга не являются, но обоим было глубоко наплевать. Настолько наплевать, что после первого случайного крышесносного секса на вечеринке и последующего начала отношений они договорились не показывать друг другу имена, когда те появятся, а пока находятся рядом — залеплять пластырями. Будто бы их и не существует. И судьбы с окружающих их миром, где метки получали все до единого, не существует тоже. Это нисколечко не мешало им курить вместе, бухать вместе и стонать на весь дом в один голос. Младший, который занимался вокалом, обожал шутить, что у них идеальная гармония, потому что Мин делал это низко и с хрипотцой, а Пак же протяжно и натренированным фальцетом. Даже на шумные вечеринки забили, потому что им прекрасно хватало общества друг друга.       Юнги искренне не понимал, нахрена ему Чон Чонгук, который появился на запястье в двадцать, если у него есть Чимин, виски и исцарапанная спина.       Чимин искренне не понимал, нахрена ему Ким Намджун, который появился на предплечье в девятнадцать (спустя день после Чон Чонгука), если у него есть Юнги, виски и засосы по всему телу.       Они оба искренне не понимали, нахрена им соулмейты, если у них есть минова однушка, старый диван и мятная сигарета на двоих после того, как они в послеоргазменном бессилии валятся на подушки.       Юнги для Чимина изящество. Чимин для Юнги изысканность. И это закрытая выставка только для двоих.

***

      Обычно встреча соулмейтов происходит через день, максимум два, после того, как оба назовут имена друг друга.       Чонгук воодушевлённо назвал как только то появилось и ждал уже третий год. С семнадцати. И с каждым годом отчаивался всё больше и больше. Можно было бы подумать, что его предназначенный мёртв, но в таком случае буквы с тела исчезают. А Мин Юнги, к сожалению или к счастью, был живее всех живых.       Чон вырос в любви. Вырос, наблюдая за горящими глазами своих родителей, когда они смотрели друг на друга, вырос под слова: «Твой соулмейт — самое дорогое, что у тебя будет, береги его». Вырос в нежности, вырос в надежде, но реальность разламывала всё это с громким сочным треском.       Если все представления Чонгука об окружающем мире — нечто солнечное, то Юнги — вечный ливень.       Сейчас Чону двадцать, а он до сих пор на что-то надеется. Ещё и ненавистное лето наступило, не надо каждое утро подниматься в университет, и это плохо, потому что в учёбе легко забыться и потеряться, чего нельзя сделать в бесконечности свободного времени. Чонгук лишался режима, начинал спать до обеда, воспалёнными красными глазами пялится в экран компьютера по ночам и постоянно существовать с головной болью.       У него нет ни одного знакомого, который ещё не встретил бы свою судьбу. Больнее всего от Тэхёна, который был удостоен обнять свою девушку через день после того, как на его ключицах появилась буквенная вязь. Больнее всего, потому что постоянно находился рядом и потому что Чон до этого никого так близко не подпускал.       Ким знал, что Чонгук за него искренне рад, но про свою девушку никогда говорить первым не начинал, даже когда летал к ней, исчезая на пару недель, отговариваясь простым «не теряй». Чон это ценил, правда. Но подобная забота не имела смысла, захлёбываясь в масштабах его отчаяния.       — Забей ты на этого урода, — Тэхён говорил ему это с периодичностью примерно раз в два месяца. — Попробуй найти себе кого-то другого… Такого же, как ты.       Чонгук неизменно закатывал на это глаза и отмахивался. Взращенную с детства розовую веру в «долго и счастливо» с соулмейтом сломать оказалось сложнее, чем можно было бы подумать. Как и его надежду. Чон в Юнги нуждался, но одновременно с этим ненавидел его, как ненавидел и самого себя за то, что мысленно оправдывал Мина за отсутствие в его жизни, хотя сам едва ли верил в это. Чонгук придумывал тысячу вариантов развития событий, начиная с того, что Юнги с детства не разговаривает и, закачивая тем, что он сейчас просто не хочет никаких отношений из-за, например, работы или болезни.       Но, скорее всего, ему просто плевать, наивный.       Чон на соулмейте был зациклен и иногда считал это нездоровым, слишком уж много мыслей о Мин Юнги роилось в голове. Мучался от одиночества и порывался содрать кожу с запястья, лишь бы больше не видеть это имя, которое, помимо руки, ещё и в мозгу раскалённым клеймом отпечатывалось, не переставая жечь. Чонгук страдал, метался от ненависти до любви и обратно, тонул в собственном отчаянии, хотя не мог отрицать, что к состоянию вечной пустоты уже, в принципе, привык. Примерно точно так же как можно привыкнуть к каждодневной варке в кипящем масле. Больно, но на третий год уже практически ничего не чувствуешь, страдания становятся перманентными и фоновыми.       И хоть надежда ещё жила, она была где-то очень глубоко, сдаваясь под наваливающимся и сжирающим заживо одиночеством.       А потом Ким познакомил его с Пак Чимином.

***

      Чимин врать не любил. Он предпочитал называть свою ложь «недоговариванием», и вообще был уверен, что делает это во благо. Но во благо исключительно для себя, конечно.       Не назвать имя соулмейта было чуть ли не сродни убийству по уровню порицаемости обществом, поэтому Пак при вопросах про его предназначенного научился корчить отменное страдальческое лицо, и не менее страдальчески произносить: «Давайте не будем о нём». И все верили. Все Чимина жалели и ругались на ублюдка-Намджуна, хотя тот, конечно, был ни в чём не виноват.       Иногда его начинала мучить совесть, и он даже пару раз произносил заветное «Ким», будто пробуя на вкус. А потом Юнги, в прямом смысле, вытрахивал из него всю дурь, и всё вставало на свои места. Отсутствие соулмейта — не конец света. А присутствие Мина — его сотворение. Намджун как-нибудь переживёт, а вот Чимин без своего мира жить не сможет.       И пока они доказывали всем, что управляют собственной судьбой, сама судьба доказала им обратное.       — Это Чонгук, мой однокурсник. А это Чимин, познакомились на подработке в кафе. И он тоже никак не может встретить своего соулмейта. Думаю, вам обоим есть о чём поговорить, а я, пожалуй, пошёл.       Тэхён обожал, кажется, помещать людей в неловкие ситуации, а потом быстро смываться из поля зрения. Видимо, перспектива оставить двух незнакомых людей за одним столиком в уличной кафешке показалась ему забавной. Они с Паком были знакомы не так давно, но за это время Чимин понял две вещи. Первая: его новый друг абсолютно ненормальный, и вторая: Тэхён просто потрясающий. Ким располагал к себе по щелчку пальцев сумбурностью, открытостью и добротой, и после получаса разговора не любить его было невозможно.       — Приятно познакомиться, — пробормотал Чонгук и слегка склонил голову в уважительном жесте. — Знаешь… предлагаю говорить обо всём на свете кроме наших предназначенных, пойдёт?       — Конечно! — Пак расплылся в довольной улыбке и расслабленно откинулся на спинку стула. Сегодня можно обойтись без представлений, Чонгук сделал всё сам. Никаких соулмейтов и никакой лжи.       — Хорошо, тогда расскажи немного о себе.

***

      Чонгук не понял, как спустя месяц общения оказался у Чимина дома, записывая песню. Сначала выяснилось, что второй неплохо поёт, потом, что их голоса прекрасно сочетаются, а затем, что у них похожие музыкальные вкусы и они оба обожают Чарли Пута.       Да и в целом, у них нашлось удивительно много общего, поэтому Чон, во время встреч с новым другом, забывал о своих тёмных мыслях. Он наконец-то смог почувствовать долгожданное расслабление. Они гуляли практически каждый день, иногда вместе с Тэхёном, и Чонгук готов поклясться: это был один из лучших месяцев его жизни.       У Чимина же дома они записывали кавер на We don’t talk anymore, затем долго советовались с Тэхёном о том, стоит ли выкладывать и показывать ещё кому-то. Ким посмотрел на них самым многозначительным взглядом, на который только был способен, а затем сообщил, что их запись должен услышать весь мир. Потом ехидно добавил, что они неплохо смотрятся вместе, после чего со словами «злые вы» ушёл отмываться от мороженого, которое вместо тарелок Чонгука и Чимина теперь было на его лице.       Впрочем, сказал он это не просто так. Парни до неестественного быстро сдружились за месяц, успели поговорить обо всём на свете, но одна тема всё ещё оставалась у них под строжайшим запретом. Предназначенные. Они даже имён соулмейтов друг друга не знали, и это ничуть не мешало им отлично проводить время. Чонгук так вообще частенько носил широкий напульсник, который полностью скрывал метку. Делал он это больше для себя, дабы лишний раз о Мин Юнги не думать и не портить весёлую атмосферу. А ещё Пак не очень любил распространяться о том, куда он уходит каждый вечер, ровно в семь, и ни минутой позже, сбивчиво бормоча что-то про больного родственника, за которым необходим уход. Чон особо ничего не понимал, но не лез и не настаивал, решив, что тема, вероятно, слишком личная.       Чимин для Чонгука был глотком чистого свежего воздуха, потому что до этого он дышал спёртой грязью в запертой комнате собственных мыслей. Чимин был спасением, Чимин одним только своим звонким смехом разгонял мрак в душе, и от этого в буквальном смысле хотелось жить. От него даже пахло по-особенному. Счастьем, свободой и далёким забытым летом. Таким летом, которое бывает только в подростковые или детские года. Обязательно с бабочками, веснушками, лёгким загаром и запахом полевых цветов. И с солнцем, ярким-ярким и жёлтым, почти как чиминовы высветленные волосы.

***

      — Хён, у меня кое-что для тебя есть, — Чимин всунул Юнги сигарету и начал шарить по журнальному столику рядом с диваном в поисках телефона. — Помнишь, ты говорил мне, что у меня неплохо получилось бы петь Чарли Пута?       — Допустим.       — У меня для тебя маленький сюрприз.       Пак нажал на треугольничек и по прошествии нескольких секунд Мин, кажется, перестал дышать. Вместо ожидаемого родного голоса Чимина, который Юнги бы из тысячи узнал, пел кто-то другой. И, чёрт возьми, насколько же этот голос был потрясающий. Неизвестный парень спел вступление, затем перешёл к куплету, и Мину захотелось крикнуть: «Хватит!» — потому что голос на Юнги давил, ломал его рамки и ломал его самого. Захотелось швырнуть телефон в стену, и больше не слышать никогда этого высокого мелодичного тембра, этой лёгкой хрипотцы, даже этих осторожных вздохов во время пения, чтобы набрать воздуха.       Но Юнги не смог.       Единственное, на что он был способен — это оцепенение. Все силы, видимо, ушли в сердце, потому что оно билось слишком сильно и слишком громко, пытаясь сломать Мину рёбра, разодрать лёгкие и переворотить всю грудную клетку.       Соулмейт. Это его чёртов соулмейт. И в этом нет сомнений, потому что реакцию тела на предназначенных он знал ещё со школьной скамьи.       Очень смешная шутка, мисс Судьба.       — Ну, как тебе? Хён?       «Нельзя, чтобы он заметил».       Фраза пламенем выжглась у Юнги на подкорке подсознания и на обратной стороне закрытых век, поэтому он через силу улыбнулся.       — К-Классно, — выдавил он, но Чимин его слишком хорошо знал. А ещё, лёжа на Мине, он просто не мог не чувствовать стука сердца, буквально слыша, как его парня накрывает.       Пак был всегда сильнее и мускулистее своего хёна. Поэтому извернуться и поймать запястье, а затем содрать с него пластырь труда не составило.       Чон Чонгук. Ну конечно.       — Он вообще-то хороший парень, — тихо начал Чимин после минутной паузы, разрываемой лишь тихой песней и звуком разбивающегося на кусочки сердца. — Красивый. И очень страдает без те…       — А мне плевать, — отрезал Мин и проглотил подступивший к горлу ком. — Я не понял, ты собираешься просто так отдать меня ему?       Пак долго молчал и смотрел на Юнги в упор, изредка переводя взгляд на запястье, хмурясь и морщась, борясь с противоречиями внутри себя. Затем резко переменился, выкинул телефон куда-то на пол, сладко усмехаясь и сверкая глазами, и сполз вниз.       — Никому, — ответил он и начал прокладывать дорожку из поцелуев по животу, медленно двигаясь к паху. — Прости. Я люблю тебя, хён. Давай забудем об этом.       Вот только забыть не получилось.

***

      Порой даже самые близкие люди не могут понять тебя. Не потому что не пытаются. Просто у них в жизни никогда такого не было, и как бы они ни старались встать в положение своего друга, какую бы поддержку ни оказывали, они всё равно не понимают. Словно есть какой-то барьер, который не позволяет им этого сделать.       Чонгук Тэхёна любил всем сердцем. Но он не мог скрасить одиночество так, как это делал Чимин. Потому что тот, по мнению Чона, был точно таким же, как он. Брошенным, ненужным. Без соулмейта. Они никогда на эту тему не говорили, но оно было и не нужно. Старшему достаточно было просто быть рядом, существовать где-то неподалёку, и это давало хоть и временное, но спасение.       Пак не отвечал на телефон и сообщения уже четыре дня. И Чонгука это ломало.       Если до встречи с ним он как-то жил, срастаясь с пустотой, которая обволакивала со всех сторон, приручил её, привык видеть мир чёрно-белым, то после неё стало ещё хуже. Чимин в его мирок ворвался, всё переворошил, напомнил, каково различать цвета, а потом исчез.       Лучше бы никогда не появлялся.       Тогда Чону не пришлось бы тенью ходить по дому, не пришлось бы сдерживать слёзы, не пришлось бы говорить себе, что он «сильный для этого дерьма» и сможет справиться с этим. Ничего не пришлось бы. Он просто продолжал бы жить своей скучной серой жизнью, без кривых линий и ломаных графиков, которые Пак ему нарисовал ярко-жёлтым.       А Тэхён, словно назло, снова улетел к девушке на две недели, радостно сообщив напоследок, что с Чимином его оставлять не страшно. Страшно, и ещё как. До пожара в теле, до пятен перед глазами, до гигантской глыбы, застрявшей в горле. И до желания отрубить себе руку с именем, а после чего отправиться куда-нибудь в грязный переулок и жалко сдохнуть от одиночества.       На шестой день молчания и самосжирания, Чонгук пришёл к Паку домой под предлогом волнения за него. И неважно, что парень пару раз светился онлайн и один раз, Чон поклясться готов, звонок не остался пропущенным. Он был сброшен. Кем-то. Специально.       Чонгук успел приготовить целую речь, разыграл сотни сценариев с разными реакциями Чимина на его слова. От слёз до презрительного смеха. Он шёл как минимум за объяснениями, и он хотел их получить, как бы больно и неприятно это ни было.       Но дома никого не оказалось. А в кофейне, в которой он числился вместе с Тэхёном, сказали, что Пак позвонил и уволился ровно шесть дней назад, и они понятия не имеют, где он.       Чонгука бросили второй раз. И от этого хотелось кричать.