Агрегация

      Намджун почему-то был уверен, что его соулмейт — наглый представитель молодёжного поколения. Мальчик или девочка — неважно. Но этот человек точно наглый и явно младше него, минимум, лет на шесть.       Киму двадцать семь, и он владелец большой бизнес-компании. Метка на предплечье появилась, когда он был только в процессе подъёма по карьерной лестнице, и соулмейт ему бы только мешал. Когда у него появились деньги, власть и следующий за ним повсюду запах успеха, а дела пошли в гору и стабилизировались, он тихо произнёс «Пак Чимин», наблюдая за ночным мегаполисом в огромное панорамное окно.       Ему было немного стыдно, что его предназначенному пришлось прождать два года, потому что обычно имена произносятся сразу после появления, но на то были свои объяснения. Намджуну завидовали все вокруг, и всего этого он добился только потому, что не отвлекался на эмоции, как это делали многие из его конкурентов.       Сначала бизнес, потом любовь. Тем более, если эта любовь теперь сможет купаться в деньгах.       Но сейчас шёл уже третий год, а встречи так и не произошло. И Кима это сначала искренне удивило, а потом он записал своего соулмейта в «наглую молодёжь» и принялся смиренно ждать. Мол, наиграется, и, рано или поздно, всё равно прибежит к нему. К Намджуну невозможно было не прибежать.       И перед ним невозможно было не преклонить колени.       А пока у Кима было много работы, буквально весь мир у ног и стриптиз клубы с проститутками обоих полов, которые зачастую уходили в этот бизнес после потери предназначенных по той или иной причине. И тонны вязкого тягучего терпения, которое медленно копилось и капало где-то внутри, перетекая во всё более и более сильное желание встретиться и наказать наглеца за столь долгое отсутствие.

***

      Чимину надоело. Надоело трусливо прятаться от Чонгука рядом с Юнги, надоело видеть самого Юнги, потому что тот ходил грустный и после прослушивания песни был сам не свой и, самое страшное, надоел сам Юнги. А точнее секс с ним.       Сначала ему Мина хватало. Самого по себе. Хватало кусать его повсюду, делать отменные минеты и получать такие же в ответ, трахать его до изнеможения. Хватало всего. Потом Чимину захотелось разнообразия, и он пару раз позволил Юнги быть сверху, но обоим показалось, что «не то», и всё вернулось обратно. Возможно, грубый со стороны Мин не укладывался в воображении стоящим перед Паком на коленях и требовательно виляющим задницей, но именно так оно обычно и происходило, потому что старшему с Чимином в постели парадоксально хотелось быть ниже и слабее.       Потом Паку захотелось разнообразия во второй раз, и он пришёл в квартиру Юнги не только с привычным алкоголем и сигаретами, а ещё и с пакетом из секс-шопа, который так и оказался нетронутым. Мину сюрприз не понравился, и он наотрез отказался прикасаться к «этим противным длинным холодным штукам», назвал Чимина дебилом и извращенцем и запретил приносить подобное к нему в дом.       Да, Юнги был всё такой же горячий, всё так же потрясающе целовался, но стонал уже тише, и в глазах поселилась какая-то абсолютная неисправимая тоска. Он тайком переслушивал их кавер в наушниках, думая, что Чимин уже спит, потихоньку увядая и тлея, и можно было поклясться, что в его похоронной песне главным вокалистом точно был бы Чонгук.       И у Пака, если честно всё это уже в печёнках сидело. Их отношения, казавшиеся аксиомой, разрушались на глазах, и чтобы расстаться хотя бы друзьями, стоило с Юнги поговорить. И его надо было спасти. Немедленно.       — Скажи это.       — Сказать что?       — Чон Чонгук.       Мин посмотрел на него смертельно уставшим взглядом и тяжело вздохнул.       — Я н-не…       — Ты д-да, — перебил Чимин и нахмурился. — Ты думаешь, я не знаю, что ты переслушал кавер уже добрую сотню раз? Ты думаешь, я не знаю, что ты хочешь произнести это, но не решаешься из-за меня? — в его голосе сквозила боль. — Хён, мы два тупых придурка и переть против судьбы было не очень умно. От неё не убежишь. И ты это и так уже понял.       В ответ молчание. Юнги прикусил губу и сжал кулаки, затем резко подорвался к столику, схватил бутылку виски и выпил залпом то, что плескалось на её дне. На Мина происходящее чудовищно сильно давило не хуже пятидесятитонного блока и он, кажется, не видел выхода из своего отчаяния. Алкоголь не помогал, лишь приглушал. А настоящее лекарство было только одно.       — Как я в глаза-то ему смотреть буду после… после этих трёх лет?.. А ты как без меня, Чиминни?.. — Мин, кажется, готов был разрыдаться.       — У меня свой есть. К-Ким… Намджун зовут. Ким, чёрт бы его побрал, Намджун.       За секунду на лице Юнги пробежало сотни эмоций. Он явно подобного не ждал, хотя понимал, что Пак скажет рано или поздно. Но, судя по потемневшим глазам, реальность ударила его гораздо сильнее, чем предполагалось. Он осел по стене на пол и зарылся пальцами в серебряные волосы.       Юнги чувствовал себя преданным. И предателем здесь был отнюдь не Чимин, хотя от собственной слабости хотелось свалить на него весь груз вины и ответственности. Мин сам себя предал.       Каждый сам кузнец своей судьбы, но неумелый и отрицающий реальность мастер неизбежно доводит своё детище до катастрофы.       — Теперь у меня нет выбора, да? — невесело усмехнулся парень.       Чимин сел рядом, достал из кармана пачку так полюбившихся им мятных сигарет, сунул одну несопротивляющемуся Мину в рот и поджёг. Тот затянулся, выдохнул дым и задумчиво уставился на растворяющиеся в воздухе клубы, будто видел их первый раз. Затем повернулся к Паку, поцеловал его в лоб и выдохнул в кожу, не отстраняясь:       — Чон… Херов Чон Чонгук.

***

      Чонгуку захотелось сменить обстановку. Дом бесил, знакомые окрестности и места, где они не раз бывали с Чимином, бесили, бесили даже пылинки, кружащиеся в воздухе, поэтому Чон сел на первый попавшийся городской автобус, решив выйти на понравившейся остановке, и отправился изучать «неизведанные края» с надеждой, что ему это хоть как-то поможет. Позволит отвлечься. В любом случае, куда бы он ни забрёл, навигатор вывел бы его обратно к дому.       За очередным поворотом лабиринта из серых стен высоток тёплый летний ветерок донёс до Чона запах, судя по всему, отменного кофе. Его потянуло к кафе, которое так бесцеремонно источало на всю улицу манящий аромат. Он шагнул в небольшое полупустое помещение и… остолбенел.       Чонгук и надеяться почти перестал, что когда-нибудь почувствует собственное сердце.       Если оно начинает биться, как сумасшедшее — это значит, что твой соулмейт (или его аура) где-то близко. Ещё «симптомами» первой встречи (после сближения они сводились на «нет») были головокружение, неожиданная слабость и приливающий к телу жар. Это знал каждый с детских лет и Чон думать уже боялся, что будет чувствовать всё и сразу, и, кажется, в удесятерённом размере. Он готов был упасть в обморок прямо у входа в кафе, но это означало потерять нечто очень важное, чего нельзя было допустить.       Чонгук, практически не управляя своим телом, как будто следя за собой со стороны, заставил себя присесть за первый попавшийся столик. Начал хватать ртом воздух и шарить по помещению взглядом, пытаясь отыскать причину своего состояния. И нашлась она мгновенно. Около барной стойки, с рукой на грудной клетке и взглядом-иглой, прошивающей в Чоне дыру. Немая сцена по ощущениям длилась плюс-минус вечность, затем Юнги взял оставленный на стойке стакан с кофе и направился прямо к Чонгуку.       Чёрт возьми, как же он был красив. Присел на диванчик напротив, будто они были знакомы уже добрую сотню лет, и виновато прохрипел, пряча глаза в стакане:       — Прости.       И Чону снесло крышу. Буйным порывом сорвало все крепления. Давящие на него эмоции прорвались рекой, словно сквозь старую дамбу, и он начал рыдать в голос, наплевав на окружающих их людей, которые уже и так косились на них как на сумасшедших.       Три года сжирающего заживо одиночества в один момент превратились в слёзы и в них было всё то невысказанное, что обычно теряется и растворяется в долгом молчании и опущенном взгляде. В них был каждый день, прожитый в боли, что пряталась на дне утреннего кофе, который Чонгук пил, а после натягивал на себя улыбку и обаяние и шёл в университет. Всё это смертоносной лавиной, огромным цунами, самым мощным извержением Мауна-Лоа вырвалось на свободу и обратилось в соль на щеках. Чону выть хотелось как можно громче, раненым зверем, чтобы весь мир услышал о том, как разрывает от отчаяния. И одновременно с этим собирает обратно по кусочкам от счастья.

***

      Юнги не думал, что его соулмейт такой милый мальчик. Юнги не думал, что можно влюбиться после одного-единственного взгляда. Юнги в принципе, кажется, не думал, а особенно последние три года.       Стоило одной слезе скатиться по чоновой щеке, как Мин, чувствуя себя до отвратительного безнадёжно, в ужасе мгновенно пожалел обо всём, что натворил. И ему стало бесконечно стыдно. Он встречался и трахался с Чимином, пока кто-то ждал его настолько сильно, что разрыдался при первой встрече, хотя по-хорошему должен был ненавидеть. Честно говоря, Юнги как минимум ожидал, что день встречи завершится для него разбитым носом, но этого не произошло. Чёрт, да он сам прямо сейчас готов был со всей силы вписаться в стену, лишь бы Чон перестал плакать. За Чонгука было смертельно обидно. А больнее и противнее всего было оттого, что Юнги и являлся причиной этих слёз. Причиной чьего-то саморазрушения.       Мин ожидал всего. Но вот к рыданиям он был не готов, в растерянности смотря на Чонгука, не понимая, что сказать и сделать, чтобы его успокоить. В какой-то момент он невольно залюбовался парнем, потому что весь его внешний вид — сплошное очарование. Внешность Чона сводила с ума ещё сильнее, чем его голос. То, как он зашёл в кафе, то, как он, покраснев, бессильно опустился на диванчик, то, как он хватал ртом воздух, даже то, как он моргал — всё это было невероятно прекрасно.       Если Чимин хорош, то Чонгук совершенство.       Если Чимин — изящество, то Чонгук — выступление лучших балерин в залах Лувра.       И Юнги никогда не простит себе, что нанёс такой ущерб ходячему искусству.       Мин, совершенно не понимая, правильно ли поступает, встал и сел прямо перед Чоном на корточки, заглядывая тому в лицо и в глаза, робко взял его руки в свои и еле сдерживался, чтобы не начать утирать ему слёзы. Потому что вряд ли ему позволено сделать это, он и так уже слишком нагло вёл себя для такой первой встречи, но не прикоснуться хоть как-то он просто не мог. Нужда была почти физическая.       — Я дурак, — начал он, понимая, что должен хоть как-то объясниться, — и я понял это ещё неделю назад, когда услышал твой… ваш с Чимином… кавер. Мы с ним… ммм… друзья. Я переслушивал это днями напролёт, умирая с твоего голоса, много думал и боялся называть твоё имя, потому что не мог понять, как смотреть тебе в глаза. Особенно после того, как Чимин сказал мне, что ты быстро грустнеешь, стоит только тебе услышать что-то про соулмейтов. Скажи мне, как искупить свою вину, — на этих словах Юнги поймал чонгуков взгляд в попытках вложить в него максимальное количество смысла, выразить в интонациях всё своё сожаление. — Я сделаю всё.       Мин был уверен, что это самая длинная речь в его жизни, но тот, ради кого он это говорил, определённо того стоил.       Чонгук прикусил губу, посмотрел ему прямо в душу заплаканными глазами, в котором на дне зрачков плескались одновременно тьма и свет, сжал руки крепче и выдавил:       — Сначала ты расскажешь мне, почему мне пришлось ждать три года. Мы с тобой… пойдём куда-нибудь и будем гулять до самого вечера. И пообещай… Просто пообещай, что никогда меня не бросишь.       Юнги хотелось жалко ползать перед Чоном в ногах и вымаливать прощение. Хотелось размазаться перед ним, стоя на коленях, хотелось клясться бесконечно, вырывая сердце, и выполнять эти клятвы даже после собственной смерти. Если понадобится — из мёртвых восстать. Мин шепнул тихое: «Обещаю», — и уткнулся в чужие ноги, признавая стопроцентное безоговорочное подчинение и собственное позорное поражение.

***

      Чимин Намджуна почему-то не испугался, даже после того, как узнал, что тот старше на целых пять лет и почти вплотную приблизился к устрашающей его отметке «тридцать». Более того, когда глазами встретились — даже стыда за долгое отсутствие не почувствовал. Они случайно столкнулись в магазине и старший, вполне спокойно отреагировав, тут же пригласил Пака к нему, мол, им явно есть о чём поговорить.       Но тот факт, что они сели в машину, которая стоила больше, чем всё, что Чимин нажил за двадцать два года, заставил его почувствовать себя неуютно. Роскошный чёрный Jaguar XJ, за рулём которого Намджун смотрелся просто бесподобно, уносил их куда-то в центр, к дорогим кимовым апартаментам с панорамными окнами.       Намджун выглядел… по-божески. Аккуратная укладка серебристых волос с контрастирующими немного отросшими чёрными корнями, строгий взгляд и неизменная лёгкая ухмылка на губах. Чёрный классический костюм с белой рубашкой и галстуком, который, как он объяснил, пришлось надеть из-за утренних деловых встреч, только усиливал производимое Кимом впечатление успешного и богатого человека. Если честно, Чимин рядом с ним чувствовал себя нищей грязнулей и не более, хотя одет был отнюдь не в рвань и вполне себе ухаживал за собой.       — Бизнесмен, значит, — констатировал Пак, осматриваясь в непривычно большой и просторной квартире, в которую они долго поднимались в казавшимся тесным лифте.       — Есть немного, — усмехнулся в ответ Намджун и поставил на стеклянный журнальный столик перед окном два стакана и открытую бутылку красного сухого вина, стоящего, вероятно, целое состояние. — Я ждал тебя всего год. Не думал, что мне придётся в принципе ждать.       От последнего слова по спине Чимина пробежал холодок, но он этого не показал. Оторвавшись, наконец, от захватывающего вида вечернего мегаполиса, с окрашиваемыми в золото заходящего солнца небоскрёбами, Пак развернулся и уселся на чёрный кожаный диванчик рядом со столиком, где его уже ждал соулмейт.       — Давай узнаем друг друга лучше, — предложил Ким и взял в руки бокал. — Но сначала, может, выпьем за нашу встречу? Это, кстати, моё любимое вино, надеюсь, оно тебе понравится.       Чимин сначала с любопытством понюхал напиток, отметив его лёгкий виноградный аромат с неожиданно цветочными нотками и небольшой горчинкой.       «Ожидаемо дорогое», — решил он про себя и затем, чокнувшись с Намджуном, сделал пару небольших глотков на пробу.       — Итак, — начал Ким и, откинувшись на спинку, насмешливо посмотрел на Пака, — предлагаю начать с тебя. И кто же этот загадочный человек, из-за которого ты три года не хотел произносить моё имя?

***

      Юнги выложил всё. Про вечеринку, про Чимина, про пластыри и низкий диван в его квартире. Чонгук был предупреждён словами: «Я больше не собираюсь ничего от тебя скрывать», — и на удивление спокойно воспринял информацию.       — Вы правда любили друг друга настолько сильно? — полюбопытствовал он во время рассказа и внимательно посмотрел на Мина сверху вниз.       — Да, очень, — отвечал ему Юнги и поджимал губы, ощущая незнакомое до этого чувство стыда. — По крайней мере нам тогда так казалось.       — Тогда это всё, наверное, оправдано.       Старший хвалил Пака как только мог, понимая, что они, судя по всему, были хорошими друзьями и двойная боль Чону ни к чему. Говорил, что если бы не Чимин, то, возможно, он так и не решился бы назвать имя и встретиться, и тешился бы ещё несколько месяцев или лет одной лишь песней. Мин делал всё, чтобы Чонгук не обижался, и, кажется, у него это неплохо получалось.       После щекотливой темы они пустились в свободное обсуждение, убирая тяжесть из своих сердец, потихоньку скрепляясь и сливаясь в одно, как и должно быть, потому что являлись истинными, нашедшими друг друга, половинками единого целого.       Чона хотелось оберегать. Юнги почувствовал это желание с первых минут их прогулки пока тот, всё ещё периодически всхлипывая, оценивающе косился на старшего и пугливо отводил взгляд, когда вдруг случайно пересекался с миновым. Поэтому Юнги вёл себя неестественно мило и даже купил своему соулмейту фруктовый лёд, когда тот ляпнул, что это его любимое мороженое, хотя до этого подарки делал разве что только своим родителям на праздники (с Чимином он «отделывался» совместным вечером).       Чонгук буквально светился от счастья, и это было видно невооружённым взглядом. И Мину почему-то было невообразимо легко от этого. От его заразительного смеха и улыбки, от которой вокруг глаз появлялись лучики морщинок, от рассказов про свою жизнь, от абсолютных мелочей, которые почему-то в тот момент казались очень важными.       «Наверное, так люди и влюбляются», — подумал тогда Юнги и поморщился от своей излишней «ванильности», которая была ему совсем не присуща. Всё происходящее было похоже на сказку.       Они гуляли до темноты. А потом у Мина хватило смелости позвать младшего к себе домой, потому что расставаться отчаянно не хотелось. И у Чонгука хватило страха перед одиноким вечером, чтобы на это согласиться.