Агрегация

      Намджун обещал себе, что накажет наглеца, когда тот, наконец, заявится. Но Чимину удалось удивить его во второй раз, потому что тот наказанием упивался и быстро понял правила игры. Ким тогда осознал одну вещь: Пак его предназначенный больше, чем на сто процентов, если такое было вообще возможно.       Всё началось с двух пустых бутылок вина, полупьяного страстного поцелуя и Чимина, утянувшего их с дивана на пол. Он под Намджуном извивался, звонко хихикал от укусов в шею и выдыхал рвано, стоило коснуться чувствительных мест. Ким подхватил его за бёдра, заставив обвить свою шею руками, и, не отрываясь от ласк, отнёс в спальню на исполинских размеров кровать, которую он наконец-то мог разделить с кем-то, чьё имя вспомнит наутро. И вряд ли когда-нибудь забудет.       — Вот это у тебя траходр… — ехидно начал Пак, но слова смазались громким стоном, вырвавшимся из его уст, когда Намджун, спустившись ниже, прильнул к его паху, всё ещё запертому в узкие джинсы, которые сдавливали его заметно возбуждённый член.       Младший сводил с ума. Своим голосом, своими губами, своим запахом. Киму хотелось с рычанием сорвать с него раздражающую одежду и всю ночь заставлять кричать от наслаждения, находиться в сумасшедшей близости, дышать и существовать исключительно друг другом.       Но всему своё время.       Пока Чимин с закрытыми глазами извивался от умелых ласк, буквально не замечая ничего вокруг, Намджун, предварительно сняв с него футболку, дотянулся до тумбочки, где пылились давно приготовленные чёрные наручники. Приковать доверчивого и податливого Пака к кровати особого труда не составило. Тот распахнул веки, одарил Кима приторной ухмылкой, от которой Намджун чуть не кончил, и протянул:       — У-у-у! Так мы сегодня будем играть? — он призывно заёрзал. — Надо было раньше твоё имя называть, раз такое дело.       — Я хочу знать, насколько сильно ты хочешь этого, — проговорил Ким, нарочито медленно развязывая галстук и расстёгивая рубашку, пытаясь выглядеть как можно сексуальнее. По своим меркам он слишком долго ждал, и теперь не терпелось выложить на стол все козыри.       Чимин хищно облизнулся и абсолютно дикими глазами посмотрел на голый намджунов торс и готов был, кажется, разломать к чёрту кровать в порыве накинуться на старшего. Но его нагло и бесцеремонно дразнили, сверкая желанным телом головокружительно близко и одновременно слишком далеко, чтобы до него дотянуться.       Киму такая страсть льстила и она же забавляла, поэтому он одними губами произнёс:       — Скажи это. Вслух.       Пак замер на секунду, в его глазах мелькнуло понимание и парень, облизнувшись, пискнул, будя в Намджуне рвущего цепи зверя:       — Пожалуйста.       — Громче, Чиминни. Я для этого ждал тебя целый год?       — Умоляю, хён, — младший протянул это томно, хрипло, низко, зверь внутри Кима уже выл и царапал внутренности когтями, но старший просто не мог позволить отказать себе в удовольствии.       Намджун снял и отбросил в сторону брюки и боксеры, представ перед Паком полностью обнажённым. Он откровенно издевался, проводя рукой по вставшему члену и лаская самого себя прямо на глазах у заворожено наблюдавшего беспомощного Чимина. Но тот оказался хитрее и обыграл Кима в его же игру.       — Хён… — в его глазах загорелся хитрый огонёк. — Нет, папочка, прошу.       Если до этого у старшего был хоть какой-то выбор, то после этих слов варианты смазались в один-единственный. И он заключался в том, чтобы рывком стянуть с Пака остатки одежды и прильнуть к доступному горячему телу, потому что терпеть дальше для него тоже превратилось в пытку.       Изнывающий от возбуждения Чимин выглядел великолепно. Полностью раздетый Чимин выглядел непревзойдённо. Стонущий под Кимом Чимин был просто божественен.       Явно привыкший быть сверху Пак сначала не понял, что происходит, когда Намджун стал размазывать по его ягодицам вязкую смазку, но после первого пальца внутри, стал ещё податливее прежнего. Младший был похож на прохладную воду в жаркий день после длительной изнуряющей жажды. Им невозможно было напиться. Хотелось ещё. Больше поцелуев, больше укусов, больше прикосновений, больше толчков. Он был несравним в своей страсти и прекрасен в своей наготе, которая притягивала, на которую хотелось смотреть и восхищаться. Ким жаждал считать родинки на его теле, но исключительно губами, и, желательно, сбиваться постоянно, и каждый раз начинать заново.       Чимин удивлял. Сначала он показался обычным глупым мальчишкой, но после совместной бессонной ночи Намджун брал свои слова обратно и закрывал их на сотни замков, потому что то, что младший творил в постели невозможно было сравнить ни с чем. То, как он шептал пошлости на ухо, как называл папочкой, как извивался и метался по кровати, как сам насаживался на член, как громко стонал. Таких ощущений Ким не получал ещё никогда, даже в самые счастливые моменты своей жизни. Из чего следовал логичный вывод. Пак — лучшее, что с Намджуном когда-либо случалось. А самое прекрасное в том, что в этом чувстве он ощущал взаимность.

***

      «Тэхён мне вмажет», — подумал Чонгук, когда во время совместного просмотра фильма ноги Юнги вдруг показались самым удобным местом в мире, и ему невыносимо захотелось улечься на них.       Когда Мин зарылся в его волосы и начал невесомо перебирать их и нежно массировать кожу головы, Чону показалось это точкой невозврата, потому что он млел под прикосновениями, чувствуя себя кусочком шоколада на раскалённом асфальте под палящим солнцем. В те минуты он, вероятно, был готов абсолютно на всё и, если честно, за такое слепое следование чувствам было стыдно перед самим собой. Будто все те три года пустого одиночества стёрлись, превратились в пыль, вылетевшую из старого низкого разложенного дивана Юнги, когда Чонгук на него сел.       Он чувствовал себя не на своём месте и одновременно с этим идеально подходящим к нему, чувствовал, что всё идёт слишком безупречно и слишком неправильно. Остатки разума, которые ещё не сдались миновым чёрным волосам и лёгкому запаху мяты, следовавшим за ним всюду, кричали, что Чон должен в ужасе бежать из этой квартиры, не оборачиваясь, и больше никогда не возвращаться ни в неё, ни к мыслям о ней и о её хозяине. Но эмоции, душа, сходящее с ума сердце твердили, что Чонгук счастлив. Сопротивление стало пропадать, когда Юнги, перед этим замерев на несколько секунд, наклонился и поцеловал. И окончательно сдалось, когда Чон на поцелуй ответил, срываясь с тормозов.       Чонгук провалился. С треском, сквозь иссохшие доски, и без крика, потому что знал, куда падал. В наслаждение. Несомненно, с запахом мяты.       Если ради Мина надо было потерять способность мыслить и стать безумным, то Чон с готовностью отдал бы рассудок. А после того, как старший отстранился, прижался к его лбу и прошептал: «Я никогда не отпущу тебя», — он готов был отдать в принципе всего себя.       «Я тебя люблю» на языке Юнги Чонгуку понравились даже больше, чем заевшие у всех в печёнках пресловутые опопсевшие три слова, поэтому Чон улыбнулся, выдохнул тихо и вместо ответа утянул его обратно. В омут, в бездну, в апокалипсис. В поцелуй, моментально затопивший его с головой.       Если бы не эти три года, была бы искра между ними такая же яркая, как сейчас?       Чонгук уселся Мину на бёдра, предоставляя тому больше свободы в действиях. Чувствовалось, что у его соулмейта есть внушительный трёхгодичный опыт за плечами, что позволяло избежать неловких первых шагов. Юнги умело вёл, а у Чона, благодаря этому, отменно работали инстинкты. Старший стянул с него футболку, припал к оголившейся коже, засасывая её и тут же зализывая оставленные им же красноватые кровоподтёки. Спустился ниже, обводя языком соски, заставляя Чонгука резко выдохнуть. В животе всё переворачивалось, а под веками разноцветные молнии сверкали от волн удовольствия, от мягких чёрных волос между пальцами, от жарких влажных губ.       Мин отстранился, прикоснулся к скуле Чона, провёл по ней и спросил:       — Ты уверен, что хочешь сделать это со мной?       Чонгук открыл глаза, посмотрел на Юнги, посмотрел в его тёмные абсолютно влюблённые глаза и улыбнулся, смело скользнув руками к пряжке чужого ремня с намерением наконец её расстегнуть.       — Ты уже забрал у меня первый поцелуй. Так доведи дело до конца.       И Мин довёл.       Чон лежал перед старшим абсолютно голый, освещаемый разгонявшим полумрак экраном телевизора, и, пока Юнги выдавливал на ладонь смазку, всё-таки невольно напрягся, тщетно пытаясь прикрыться, хотя понимал, что стесняться нечего. Мин, завидев это, произнёс:       — Ты прекрасен. И не смей лишать меня этого, — а затем прильнул к чонгуковым коленям, отчего младший расслабился и позволил развести их в стороны.       Не переставая ласкать, старший аккуратно провёл рукой по ягодицам Чона, размазывая по ним холодный вязкий лубрикант и как бы случайно иногда скользя в сторону возбуждённого члена, терзая изнывающего Чонгука, который от одних только прикосновений уже готов был кончить.       Первый стон сорвался в поцелуй, в который увлёк его Юнги, одновременно вводя палец внутрь. Боль затерялась и растворилась где-то в наслаждении. Чону нравилось чувствовать Мина в себе, нравилось изучать его тело губами, пока тот постепенно разрабатывал его, иногда касаясь простаты, отчего Чонгук выгибал спину и уже почти не стеснялся собственного голоса, полностью отдаваясь процессу. И полностью отдаваясь своему соулмейту.       Мин с характерным звуком вытащил пальцы, и Чонгук почувствовал, как его ноги закинули на плечи и приставил к входу нечто невероятно горячее и влажное. Юнги аккуратно ввёл головку и Чон с силой сжал и так уже мятую истерзанную простынь и прикусил губу.       — Расслабься, — прохрипел старший. — Я с тобой, маленький.       Чонгука выбило то, с какой нежностью Мин произнёс это «маленький». Он распахнул глаза и в этот момент старший вошёл на всю длину, вырывая из Чона протяжный стон удовольствия. Было немного больно, но одновременно настолько сладко, что все неприятные ощущения меркли, как меркнут далёкие звёзды в глубине темноты неба.       Если делаешь что-то с любимым, может ли от этого быть по-настоящему больно?       Юнги мягко спустил ноги Чонгука с плеч и подался вперёд, покрывая лицо и шею бесконечными поцелуями.       Чон чувствовал блаженство.       От каждого прикосновения миновых губ на коже, кажется, распускались огненные цветы. Ему было жарко и мокро до невозможности, а в горле застрял ком от нахлынувших чувств. У него не просто был первый секс. У него был первый секс с тем, кого он прождал три года, и кто оказался для Чонгука всемирным светилом, луной, Полярной звездой в бескрайней пустыне океана. Чон пьянел от чёрного взгляда напротив, сходил с ума от невероятной степени близости и искренности между ними.       И любил. Любил ровно так, как ненавидел все эти три года. До онемения.       Все принципы, мораль, вера во что-то — всё это в один миг вдруг стёрлось. Границ больше не существовало. Были только Юнги и Чонгук в центре всего, и больше ничего не имело значения. Мысли испарились из сознания, оставляя место лишь одному чувству, что затапливало душу и разум. Желание. Оно было сродни взрывной волне, распространяющейся с небывалой скоростью, сносящей всё на своём пути. Чону хотелось. До фейерверков перед глазами. До красных разводов на миновой спине. До его искусанных плеч с россыпями кровоподтёков.       Толчки Юнги становились всё быстрее и глубже, доставали до самых запретных мест. К таким местам, которые просто так не доверяешь. Их отчаянно защищаешь, как личное и сокровенное, и это парадокс, потому что они были знакомы меньше двадцати четырёх часов. Всё, что было — сверхпрочные нити неистовой связи, тяга друг к другу и одно безумие на двоих.       Чонгук был возбуждён до предела. Точнее, он так думал. И ошибся. Потому что Мин потянулся рукой к его члену и стал водить по нему ладонью, сжимать, мазать большим пальцем по головке, заставляя не просто таять, как до этого, а буквально исчезать из этого мира.       — Х-Хён… — через силу выдохнул Чон в очередной поцелуй. — Я с-сейчас…       Мин потянулся к уху Чонгука, прикусил мочку и вязко прошептал, перекрывая своим голосом пошлые хлюпающие звуки:       — Открой глаза, малыш. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда кончаешь.       Если бы от звездопадов мурашек можно было умереть — Чон был бы мертв за эту ночь, минимум, пару сотен раз. Но просто от фразы он умирал впервые.       Юнги взял его за подбородок рукой, которая вся была в естественных выделениях и проскользил большим пальцем по чонгуковым губам. Тот инстинктивно раскрыл рот и стал водить шершавым языком по подушечке, отдаленно чувствуя солоноватый привкус.       Он послушался старшего и установил с Юнги зрительный контакт, ощущая то, насколько это до невозможного интимный момент. Его глаза, кажется, ещё сильнее потемнели и были чернее самой чёрной ночи, и, если честно, Чонгук ночь просто обожал. В ту секунду Мину было дозволено делать с Чоном всё, что заблагорассудится, потому что он ему отдавался больше, чем на все сто процентов, физически и духовно ощущая, что они единое целое.       Чонгук кончил с высоким протяжным стоном и выгнутой спиной. Живот залила липкая вязкая жидкость, Юнги кончил следом, внутрь, и вместо того, чтобы бессильно повалиться рядом с Чоном (Чонгук это видел во всем известных фильмах, которые смотрел исключительно ради того, чтобы знать, как проходит секс между двумя парнями), начал слизывать сперму с живота. Мин был похож на хищного голодного кота, который никак не мог насытиться. Единственное отличие было в том, что Юнги выглядел настолько сексуально, что Чонгук удивился, как его член не встал во второй раз. Мин сладко облизнулся и, заметив ошалелый взгляд, как ни в чем не бывало, произнёс, ухмыляясь:       — Не хотелось пачкать кровать. А ты вряд ли сейчас пойдешь мыться, я прав?       Чон был слишком обессилен, чтобы подать голос, поэтому он просто слабо кивнул, перевернулся на бок и, под тихий смешок и обвивающие его руки, провалился в до непривычного крепкий сон.

***

      Юнги не рядом.       Первое, что почувствовал Чонгук после пробуждения — это пустоту. Рядом никого не было и пространство дивана рядом отдавало пугающим холодом. Царила тишина, давящая на уши на сердце.       Чон резко сел и огляделся по сторонам. В носу неприятно защекотало, а внутренности скрутило узлом. Стало затапливать отвратительно-родным чувством безнадёжности. Хотелось кричать и рыдать в голос, звать на помощь, потому что падать обратно в отчаяние было страшно, как и снова умирать там в пустоте, темноте и одиночестве. А Чонгук знал, что теперь, после этой ночи непременно умрёт, потому что теперь причин жить больше не осталось.       — Я не знаю, что ты там успел себе напридумывать, судя по твоему лицу. Но я уже сказал, что никуда тебя не отпущу.       Чон повернулся на голос. В дверном проёме стоял бесшумно подошедший растрепанный Юнги в одних спортивных штанах и с подносом на руках.       — Сюрприз, — добавил он и двинулся вперед, смачно матернувшись, когда обо что-то споткнулся. — Только не смей плакать опять, а то я не выдержу.       Чонгук продолжал ошалело смотреть на старшего, не в силах издать хотя бы звук.       Он действительно больше не один.       Мин был таким настоящим, что Чон действительно чуть не разрыдался второй раз. Юнги поставил поднос, на котором была тарелка с рисовым омлетом, на журнальный столик и плюхнулся на диван рядом с Чонгуком.       — Д-Доброе утро… — выдавил наконец Чон и посмотрел сначала на еду, а потом на Юнги, с благодарностью.       — Доброе, — буднично отозвался тот, — знаешь, ты хоть и совсем неопытен… Но это был лучший секс в моей жизни, я клянусь.       Чонгук почувствовал, как стремительно покраснел от нахлынувшего смущения и сделал вид, что невероятно увлечён рассматриванием омлета, пробормотав при этом что-то вроде «спасибо» себе под нос, до конца не понимая, как на такое реагировать.       Чон не понимал, как в этом человеке могла сочетаться нежность, безграничная забота и вместе с этим абсолютное отсутствие стыда и иногда грубость вкупе с прямолинейностью. Но одно он знал точно. Он любит в Юнги всё это, и любит самого Юнги так, что конечности сводит. И пусть весь мир взорвется и пойдет прахом, если в нем будет Мин Юнги — Чонгук готов жить в пепле.