Треснувшая маска

       Паралич не спал еще полностью, и Шинье тяжело двигаться. Обратный удар тяжело обратился против него самого; дар убивает своего владельца — обоюдоострый меч. Сейрю едва может пошевелиться.        О нем, правда, заботятся. Заботятся куда ласковее, чем он когда-либо ощущал, добрее, чем он когда-либо заслужит. Его поместили в палатку, и теперь Йона спит снаружи. Шинью это тревожит. Еще и Юн печется постоянно, не смыкая глаз. Братья-драконы так и теснятся у раненого, наперебой предлагая помощь, и с ним всегда кто-то остается, чтобы приглядывать.       Приглядывать — не потому что он опасен, а потому что они… волнуются. Шинье до того непривычно, что даже мысли рассеиваются.        — Кстати, Сейрю! — подает голос Зено, поигрывая с пушистым хвостом бельчонка: тот деловито перебирает орешки. — Ао для тебя типа домашнего питомца или… как?        Шинье приходится скосить глаза, чтобы рассмотреть рыжего зверька. Тот уже приготовился и, помогая себе лапками, поднимает лучший из найденных орешков. Затем деловито топает к лежащему юноше и толкает тот ему в губы, точно заботливая мамаша, кормящая сынка.        Долгие годы одиночества… Хоть они и позади, Шинья не может вспоминать их без содрогания. Пустые коридоры, безмолвные тоннели. Серые своды над головой, столбы камней. День за днем в глухой ватной тишине, которую не под силу разогнать и колокольчикам на маске.        Шинья привык быть один, потому не замечал течения времени. Он даже не мог вспомнить лицо предыдущего Сейрю, хотя это было одним из немногого, что он мог вспоминать. Только мрак и пустота в груди. Глухо. Темно. Одиноко.        Все одинаковое, и Шинья тогда потерял всякое желание, всякие стимулы и мечты. Только волок на себе проклятие, чего от него и ожидали. Только не показывался людям, которые его ненавидели, на глаза. Только бродил среди теней, изредка выглядывая в лес, чтобы добыть еды.        Когда появился Ао — не человек, а пушистый зверек с умильной мордашкой — стало светлее. Сообразительная белочка оказалась способной к обучению; а еще она не боялась Сейрю. Шинья возился с новым дружком, играл и даже говорить стал. Он собирал для Ао орешки в горной роще, давал плоды с деревьев, которые встречал. Бельчонок, от которого логично было бы ждать побега из столь голодной обители, оставался с ним.        И все же именно он был первым, кто принял Шинью не как смертоносное чудовище, а как… как человека, наверно.        — Друг, — коротко, как и всегда, отвечает молодой Сейрю. От него не ждут длинных речей, которые так любит Хакурю, или кружевных выражений, как у Рекурю. Шинья — это Шинья. Его принимают и таким.        У него всегда кто-то сидит; шутит, болтает, пытается расшатать на открытый разговор. О нем заботятся.        Шинья не один.        И это осознание делает его невероятно счастливым.