По усмотрению директора

      Гермиона чувствовала необычайную лёгкость, будто несколько месяцев таскалась в свинцовых сапогах и теперь наконец-то смогла их сбросить. Облегчение было настолько ощутимым, что она практически поплыла по коридору: плавно заскользив по каменным плитам подземелий, она порхнула за угол и…       — Мисс Грейнджер!       Гермиона испуганно отшатнулась от раздражённо поджатых губ и испепеляющего взгляда профессора МакГонагалл.       — Каким ветром вас занесло в подземелья в воскресенье?       — Я… Прошу прощения, профессор, — промямлила в ответ Гермиона. — Я не думала, что кого-то здесь встречу. Я просто заходила в гости… к директору.       Помрачнев, МакГонагалл нахмурилась ещё больше.       — В гости? Вы имеете в виду вашу вынужденную отработку?       — Нет… Я… всего лишь одолжила книгу, — она кивнула в сторону своего зажатого под мышкой томика.       МакГонагалл несколько мгновений посверлила взглядом книгу и вернулась к её лицу.       — И наслаждались чашечкой чая?       Теперь настала очередь Гермионы нахмуриться и в недоумении уставиться на собеседницу.       — Простите?       МакГонагалл провела скрюченным пальцем по своему подбородку и кивком головы указала Гермионе на её собственный.       — О… — Гермиона повторила жест профессора и смахнула со щеки что-то влажное, мысленно коря себя за то, что умудрилась это проглядеть. — Да, он… хм… он угостил меня восхитительной… чашечкой чая.       МакГонагалл взглянула на неё свысока, прежде чем сухо процедить:       — Не сомневаюсь.       Понурив голову в попытке скрыть растущее пламя на щеках, Гермиона выдавила из себя подобие улыбки и робко шагнула в сторону, пожелав как можно скорее исчезнуть из поля зрения профессора.       — Право слово, Гермиона, я так ждала, что вы зайдёте ко мне… по собственной воле. — Гермиона взглянула вверх и с удивлением обнаружила обиду в зелёных глазах своего декана. — Ждала, что объясните, почему решили повторно нарушить комендантский час. И это после того, как я горой стояла за ваши дополнительные привилегии в качестве старосты.       Гермиона вновь уронила взгляд на пол. Вот почему она избегала их встреч. МакГонагалл постоянно будила в ней ощущение, будто она худший человек на этой планете.       — Мне правда жаль, — искренне ответила Гермиона. — Я не заходила к вам, потому что сгорала от стыда. Не могу сказать точно, что тогда мной двигало… Это было так эгоистично с моей стороны. А потом я с головой ушла в отработку, пытаясь вернуть списанные баллы, и не думала ни о чём другом, — на мгновение обернувшись, она взглянула в сторону покоев Снейпа. — Знаю, вы высказывались в мою поддержку, и очень вам за это благодарна. Извините, что не оправдала ваших надежд.       Во время своей речи Гермиона непроизвольно вытащила книгу из-под мышки и скрестила на ней руки, словно защищаясь от женщины. Хоть до этого она вполне успешно справлялась с чувством вины, от обвинительного тона на душе снова заскребли кошки.       — Директор довольно активно высказывался против вашего посещения этого литературного кружка. Вам это известно, не так ли?       — Да.       — Только благодаря совместным усилиям остальных преподавателей у вас появилась такая возможность. — Увидев, как выражение профессора МакГонагалл стало ещё более суровым, Гермиона задумалась о том, зачем её вообще посвящали во внутренние дела Хогвартса.       — Я всё понимаю.       Мрачноватый блеск в глазах декана потух, и она потянулась к Гермионе, положив свою морщинистую ладонь ей на плечо.       — Несомненно, этот год выдался тяжёлым. Для всех нас. Но я хочу, чтобы вы знали, — моя дверь всегда открыта для вас… Всегда.       Гермиона кивнула, ответив ей благодарной улыбкой.       — Спасибо, профессор. Я очень ценю ваше доброе отношение.       Со стороны лестницы раздался звук шагов, а затем показалась профессор Стебль, спускающаяся по каменным ступенькам вниз. Заметив их, женщина широко улыбнулась.       — Доброе утро вам обеим.       — Профессор Стебль, — лёгким кивком поздоровалась Гермиона, мысленно подсчитывая, какова была вероятность столкнуться одновременно с этими преподавателями ранним утром в подземельях в выходной день. Затем обнаружив предвкушение на лице МакГонагалл при появлении Помоны, поняла, что эта встреча была отнюдь не случайна.       Они специально явились сюда, чтобы наведаться к Снейпу?       Гермиона невольно попятилась. На этот раз она действительно испугалась.       Как можно было просто взять и оставить его там?       Она с ужасом осознала, что, прежде чем уйти, должна была убедиться, что с ним всё в порядке.       Что, если нет?       — Была рада встрече, Гермиона, — губы МакГонагалл тронула еле заметная улыбка. — Надеюсь, мы вскоре увидимся.       Гермиона кивнула в ответ.       — Я тоже, профессор.       Затем женщины исчезли за углом в направлении снейповских покоев.       Раздираемая противоречиями, Гермиона нервно сглотнула, не зная, как поступить. И вдруг услышала, как их шаги стихли совсем неподалёку.       — Тебе удалось переговорить с остальными? — тихо спросила преподаватель травологии.       — Да, все согласны, что тот инцидент с деревьями был последней каплей, — ответ МакГонагалл донёсся едва различимым шёпотом.       — Что же ты собираешься сказать Попечительскому совету?       — Что теперь у нас появились веские доказательства практики, нарушающей правила безопасности, а также факт нанесения необоснованного ущерба материальному имуществу школы. Этого достаточно, чтобы выдвинуть ходатайство об увольнении.       На мгновение между ними повисла тишина.       — Как, по-твоему, он это воспримет?        — Меня не волнует, как он отреагирует. Этот человек совершенно не подходит на роль директора и вообще не должен был выдвигать свою кандидатуру.       После ещё одной звенящей паузы снова раздался шёпот Стебль:       — Ты так и не простила его… за Альбуса, да?       МакГонагалл раздражённо фыркнула.       — Мне казалось, что я ясно дала понять, Помона… это не имеет никакого отношения к делу. Абсолютно. Речь идёт о будущем школы — школы, которая и так находится в крайне шатком положении и требует более осмысленного подхода, чем способен дать бывший Пожиратель.       Звук удаляющихся шагов вывел Гермиону из транса.       Сердце в груди забилось набатом, мозг отчаянно пытался обработать то, что она только что услышала. Закусив нижнюю губу, она так сильно вцепилась в книгу, что костяшки пальцев побелели.       А потом решительно шагнула за угол.       — Профессор МакГонагалл, — звонко позвала Гермиона уже отошедшую на значительное расстояние фигуру. — Я хотела вам кое-что рассказать.

***

      Несмотря на одолевавшие её сомнения, «Режущее» подействовало именно так, как надо. Она никогда раньше не применяла конкретно это заклинание к деревьям, но, приложив определённые усилия, смогла разделить пополам даже самый массивный ствол. Крепко сжимая палочку, она приподняла в воздух полено длиной, наверное, с автобус и стала поворачивать его в сторону леса. Гермиона целый день пыхтела над своей новой полосой препятствий, которая стала отличным дополнением к давно проторенному пути вдоль озера.       Из поваленных деревьев она смогла состряпать скалолазные стенки, тренировочные брусья и перекладины, на которые было довольно сложно забраться и тем более удержать равновесие. И это не считая пней и планок, разбросанных на всём пути её ежедневного маршрута. Она торопилась закончить работу, так как солнце уже близилось к закату. Прикинув подходящий угол наклона, она приступила к действию. Постепенно направляя верхушку, будто пытаясь пришвартовать тихоокеанский лайнер, она, наконец, смогла опустить её на стойку длинных, продолговатых брусьев. Получившаяся полоса препятствий не уходила слишком далеко в Запретный лес, чтобы считаться опасной, но была хорошо спрятана от других — вряд ли кто-то решил бы пробежаться здесь вместо самой Гермионы, находившей странное умиротворение среди деревьев.       Ощутив лёгкую смесь удовлетворения и усталости, она перекинула ногу через полено и слегка подалась вперёд, облокотившись животом и щекой о шершавую кору. Глубоко дыша через нос, она блуждала взглядом по зловещим коридорам лесистых зарослей, усыпанных палой листвой. Здесь было так спокойно, сладковатый запах перегноя и древесной стружки пьянил. Она подумала, что могла бы просто взять и…       Бух.       Огромная тень рухнула ей на спину, прижав своим весом к бревну.       Прежде чем Гермиона успела вскрикнуть, в её волосы свирепо прорычали:       — Почему ты солгала?       Снейп.       Несмотря на ледяную испарину, Гермиона почувствовала, как осколок ужаса в груди начал таять. По крайней мере, она знала этого дьявола.       — Не знаю… — попыталась оправдаться она, с трудом втянув воздух в сдавленные лёгкие.       — Почему? — прошипел он, надавив ещё сильнее.       — Я просто… Я хотела…       — Помочь? — с отвращением выплюнул он.       У неё перехватило дыхание. Она решила не отвечать.       — Ты не можешь.       — Но…       — Ты… не можешь, — угрожающе предостерёг Снейп.       — Но профессор МакГонагалл… — она попыталась приподнять голову, но чужое предплечье преградило ей путь.       — Думаешь, я не знаю?       Гермиона уронила голову обратно, оцарапав корой щеку. Значит, он был в курсе, что другие хотели его отставки.       — Ты предпочёл бы, чтобы они узнали правду? Ты что, хочешь, чтобы тебя отстранили?       Снейп фыркнул, и поток прохладного воздуха скользнул вдоль её шеи вниз.       — «Правду»? И что же это за правда? — мрачный цинизм, сквозивший в его голосе, не ускользнул от неё. — Та, что ты состряпала из своих бесчисленных гипотез? Из дремучих домыслов своего воспалённого разума?       Гермиона поморщилась, как от зубной боли, гадая, почему он вдруг стал так резок. Она наладила с ним контакт — она была уверена в этом.       Так в чём же была проблема? В том, что она узнала больше, чем следовало? Или в том, что она взяла на себя вину за деревья?       Она соврала МакГонагалл, что Снейп срубил их по её просьбе, помогая ей расширить полосу препятствий для других студентов.       — Я не какая-то пропащая душа, которой нужно твоё спасение, — выдавил он сквозь зубы.       — И я тоже! — парировала она, затаив дыхание.       Уткнувшись носом ей в ухо, он прорычал:       — И всё же я не стремился унизить тебя жалостью. И не относился к тебе с сочувствием… делая это лишь из сострадания.       Жалость? Сочувствие? Вот что она показала ему?       Гермиона почувствовала ком, подступивший к горлу.       Она думала, что помогала. Даже поздравила себя, когда покинула его покои.       Неужели своими действиями она обидела его? Отмахнувшись от его просьбы, предав его доверие, разве она не смогла показать ему то, что хотела? Передать ему то, насколько это было важным для неё — принять его таким, какой он есть?       Вдруг та слеза приняла совершенно другой смысл.       Пелена заволокла её взгляд, деревья замельтешили мутным вихрем, когда догадка вязким илом осела на стенах сознания.       Что она натворила?       Снейп шумно дышал ей в ухо, еле сдерживая гнев.       Гермиона сглотнула комок обиды, почувствовав, как скатилась обратно на скользкую дорожку, по которой с таким трудом взбиралась до этого.       — Деревья, — прошептала она. — Я не понимала, почему так нуждалась в них… до этого момента.       Он не проронил ни слова. Лишь тяжесть на её спине продолжала выдавать его присутствие.       — Даже будучи ребёнком, тебе нужно знать это, да? — пробормотала она. — Что тебя любят?       Теперь она видела это так ясно, удивившись, почему это понимание так долго ускользало от неё.       — В детстве я частенько забиралась на деревья. Научилась хорошо лазать по ним, — тихо и тоскливо прошептала Гермиона. — Я помню, мы устроили пикник, а потом они стали читать. Она легла на его живот, голова поднималась и опускалась в такт его размеренному дыханию. А я шмыгнула в лес, чуть поодаль… и вскарабкалась на дуб.       Гермиона замолчала, вспоминая, как наблюдала за ними, оседлав большую ветку… Как почувствовала себя шпионом, приоткрывшим завесу тайны, — того, как они вели себя без неё, оставшись наедине.       — Они, наверно, полностью погрузились в свои книги, потому что долго не замечали моей пропажи. Но я не возражала. Мне нравилось наблюдать за ними… такими. Вроде рядом, но так далеко друг от друга, каждый в своём собственном мирке, — уголок губ задрожал, когда она улыбнулась. — И вот, когда они наконец заметили моё отсутствие… Я это увидела. В моей памяти навсегда осталось выражение их лиц, когда они поняли, что меня нет. В них читалось такое чувство потери… неприкрытое… саднящее, будто они больше никогда меня не увидят.       Сердце в груди сжалось от горечи. Она почувствовала, как давление на спину слегка ослабло.       — Они звали меня. Двигались рывками, будто пытаясь идти сразу во всех направлениях. Но я продолжала сидеть. И наблюдать. Я хотела понять… как сильно они меня любят… как сильно они будут скучать по мне, если меня не станет.       Казалось, что кора под её щекой проникла в рот… царапая горло.       — Но потом это случилось. Они потеряли меня. Мне пришлось уйти. Однако, оказалось, что они вовсе и не скучали… просто не могли… им же не по кому было скучать.       Озвученная вслух суровая правда резанула ножом, но почему-то травмировала не так сильно, как колючий терновник лжи, в котором она жила до этого. Было достаточно лишь единожды признаться в самообмане, чтобы навсегда избавиться от него. Но произнесённые следом слова задели за живое, причинив почти физическую боль:       — Теперь я удивляюсь своему желанию, этой острой необходимости быть среди деревьев, совершать все эти пробежки. Я всегда чувствовала какое-то отчаяние — будто искала что-то, что постоянно ускользало от меня. Будто пыталась нагнать это… Теперь я знаю, что пыталась вернуть эти моменты — те, где я должна была быть с ними вместо того, чтобы смотреть. Вместо того, чтобы бессовестно испытывать их, заставив доказывать, что они любят меня, когда я и так всегда знала это, — голос понизился до шёпота. — Я думаю, что прихожу сюда, чтобы почувствовать, что всё ещё нужна им.       Она поёжилась, когда в закатном свете по лицу хлестнул прохладный ветерок, остужая горячие ручейки на её щеках. Давление его тела заметно усилилось.       — И я сделала то, что сделала… не из жалости, — она зажмурилась от болезненного признания. — Но потому что хотела почувствовать, что нужна… тебе.       Снейп стоял неподвижно, обволакивая её, словно защитный панцирь. Но потом она почувствовала, как напряглись его мышцы, и рванула рукой назад, вцепившись в сгиб его колена, тем самым удержав на месте.       — Останься… пожалуйста, — каждое слово сопровождалось всхлипом.       Всё ещё ощущая вжимавшееся в неё тело, она вдруг почувствовала что-то на своей щеке — его ладонь, большой палец которой скользил вдоль линии её челюсти. Удивительно горячий.       — Чего ты хочешь? — в голосе больше не было негодования, теперь он обращался к ней спокойно и даже нежно.       Она из последних сил сопротивлялась желанию выплеснуть всё наружу — раскрыть ему самые сокровенные желания. Но было кое-что ещё… более срочное.       — Мне нужно почувствовать тебя — внутри. Вот так, — она взволнованно коснулась его ноги, а потом вцепилась в брюки, отчаянно притянув его бёдра к своим. — И мне нужно, чтобы ты рассказал мне, почему.       Ей надоело притворяться, что она знала всё на свете. Это было не так. И хотя ей не всегда удавалось распознать смысл его слов, она чувствовала на внутреннем уровне, что его целью было не столько передать абсолютные истины, сколько направить её: вытолкнуть за рамки собственных суждений и заставить взглянуть на всё с другой стороны. Он понимал людей и их мотивы лучше, чем все, кого она когда-либо знала, и теперь она просила рассказать ей о своих. Это послужило бы поводом для смущения, будь на его месте кто-то другой, но Снейп, казалось, всегда старался раскрыть ей глаза на истину и был предельно честен, без всякого сомнения срывая покровы с каждого из засевших в ней заблуждений.       — Это в человеческой природе — желать определённых чувств, отрицая другие.       Одного лишь ритма, тембра, интонации голоса, вибрирующего ей в спину, было достаточно, чтобы оказать на её разум наркотическое, разжижающее воздействие.       — Но попытка отделить одну эмоцию от другой бесполезна, как и попытка отделить физическое от эмоционального.       Она почувствовала, как его большой палец вновь продолжил движение, обогнув подбородок, прежде чем замереть, прижавшись к её приоткрытым губам.       — Но ты уже понимаешь их взаимосвязь, не так ли? Физического и эмоционального?       Его рука внезапно покинула лицо, опустившись вниз и обхватив её цепляющуюся за ствол ладонь. Он прижал её предплечье, её шрам к коре.       — Ты уже понимаешь, как при помощи одного уничтожить другое.       Гермиона нахмурилась, когда поняла, чего лишила Снейпа, проигнорировав его просьбу.       — Но случайно ты обнаружила иной, более мощный источник чувств. Место, где они наиболее сильны.       Отпустив запястье, Снейп скользнул рукой вниз, прочертив путь от её талии к промежности, теперь невесомо поглаживая её через джинсы.       — Ты открыла новый мир внутри себя, захотела погрузиться в него и познать его тайны. Появилось желание ублажать — не только других, но и себя.       Он потёр более настойчиво, и Гермиона начала постанывать.       — И тебе понравилось то, как твоё тело отреагировало на меня. Ты наслаждалась этим, сумев отпустить контроль — полностью передать его в мои руки.       Он пробормотал что-то неразборчивое, и поток холодного воздуха внезапно стрельнул ей между ног, когда расщепляющее швы заклинание обнажило всю область промежности, заставив Гермиону ощущать себя одновременно как наглухо застёгнутой, так и откровенно раскрытой.       А потом Снейп коснулся её так, как надо.       — Да, — простонала она, впившись ногтями в дерево под собой. Это было признание истины, больше для себя, чем для него… и поощрение… в попытке получить больше.       Но эта мольба была лишней, ведь как только Снейп пробил брешь в джинсовой «броне», саднящие ощущения стали абсолютно всепоглощающими. Этому в немалой степени способствовала сама обстановка: ласковый шелест окружающего леса, специфический запах сырого чернозема и их ленивые тени, неестественно растянутые в закатных лучах солнца. К тому же его пальцы так неистово тёрли её, лавируя проворными кругами вокруг клитора, что тот стремительно набух и запульсировал с невероятной силой.       Гермиона корчилась под тяжестью его тела, промежность тёрлась о его ладонь, тазобедренные кости больно впивались в неотёсанный ствол, жёсткая кора царапала соски, корябала щеку. Но она перестала замечать всё это, как только Снейп соскользнул ещё ниже, погрузив в неё два длинных пальца, незамедлительно приступив ими к стимуляции — он стал растягивать её стенки, сгибая и скручивая фаланги, пока она не задышала тяжело и прерывисто, наполняя атмосферу своими хриплыми стонами.       — Ты чувствуешь её. Власть, которая находится здесь, — губы Снейпа парили над её ухом. — Ты понимаешь, что можешь использовать её: как одарить ею, так и подчинить с её помощью другого. Ты чувствуешь присущую ей силу. Вот чего ты хочешь — почувствовать свою власть над другим. Почувствовать себя могущественной. Вот почему ты сделала то, что сделала.       Её неровное дыхание уступило место всхлипам.       — У тебя много власти… — пробормотал он. — Куда больше, чем ты думаешь. — Она услышала звук расстегнувшейся молнии, хотя он продолжал терзать её своей рукой. — Но тебе не нужно кого-то принуждать. Есть много тех, кто отдаст себя в твою власть… добровольно.       Он внезапно убрал свои пальцы, заменив их своим стальным членом, контуры которого были объёмнее и твёрже, чем она считала по-человечески возможным. Но после интенсивной подготовки он проскользнул в неё с относительной лёгкостью, и всё, что ей оставалось, — отдаться во власть подавляющего удовольствия. Это была абсолютная наполненность тела и сознания, заставившая задуматься о том, как она вообще раньше ощущала себя цельной без него.       Он начал медленно покачиваться.       — Ты хочешь извиниться.       В её груди всё сжалось от горечи.       — И тебе кажется, что с моей разрядкой ты получишь прощение.       Зажмурившись, она убрала руки с дерева, чтобы прикрыть ими лицо.       — Что после этого я прощу тебя.       Он продолжал медленно погружаться, дыхание становилось всё более рваным.       — Но это не так.       Сердце ухнуло в пятки.       — Потому что я уже простил тебя… Теперь зависит от тебя — принять это или нет. Но принять полностью. Принять себя — такой, какая ты есть. И принять то, чего хочешь именно ты.       Слова, произносимые в такт действиям, разрушили ещё один из её блоков.       — Я хочу этого, — вскрикнула она, приподняв ягодицы, чтобы он мог проникнуть в неё как можно глубже.       Снейп стал погружаться более настойчиво. Теперь она отчётливо слышала его собственные стоны.       Гермиона повернула голову, взглянув в его скрытое тенью лицо.       — Я хочу… тебя.       Он вздрогнул, пристально всматриваясь ей в глаза, на холодном воздухе его дыхание лёгким паром вырывалось наружу. Затем он просунул руку под её щеку, защитив нежную кожу от жёсткости коры, прежде чем обрушиться в полную силу.       — Да! — простонала она, уткнувшись носом в его ладонь.       Его бёдра стали остервенело врезаться в неё, а мошонка ударялась о лобок каждый раз, когда член таранил её внутренности.       Задница Гермионы отскакивала от бревна, ноги дрожали, не давая ей возможности должным образом встретить такой натиск. Она чувствовала его горячее дыхание на своём затылке, когда, зарывшись лицом в её волосы, он ухватился свободной рукой за пояс джинсов, дёргая их на себя и одновременно с этим впечатываясь в её горящие ягодицы. Гермиону не покидало навязчивое ощущение, что он пытался выебать ряд вещей из своего организма… возможно, в её собственный.       Она неосознанно шарила руками по бревну в попытке удержаться, но вдруг все неудобства отошли на второй план, когда наслаждение стремительным потоком хлынуло от промежности в грудь. Гермиона почувствовала, как ловким движением пальцев он погрузил её вначале в предоргазменную эйфорию, а затем вместе с её пронзительным вскриком безжалостно столкнул в пропасть.       — Северус! — закричала она, его имя непроизвольно сорвалось с губ вместе с взрывом наслаждения, охватившим конечности и сотрясшим тело подобно извержению вулкана. Внутренние мышцы хаотично сокращались, с силой сжимаясь вокруг его члена. За пеленой экстаза она заметила, как его движения стали более рваными, прежде чем он ответил ей своим собственным грубым рычанием — низким и первобытным — таким же, как и мощный выброс его спермы. Ощущая каждый толчок его пульсирующего члена, она почувствовала, как с последним угасающим рыком он наконец в изнеможении рухнул ей на спину.       Он был тяжёлым, но под тяжестью его тела она чувствовала себя в полной безопасности. С лицом, зажатым между его ладонью и отбрасывающей на неё тень скулой, покачиваясь в такт его теперь размеренному дыханию, она представила, что окутана чем-то вроде тёплой, тёмной, дышащей утробы. Фантазировала, что они так и останутся лежать здесь вдвоём, погрузившись вместе в зимнюю спячку.       — Теперь ты можешь покидать территорию школы, — пробормотал он у её щеки.       Что ж, возможно, она не станет здесь зимовать. Возможно, она просто заберёт его с собой.       Затем Снейп отстранился. Но в момент, когда он поднимался, Гермиона почувствовала мимолётное касание губ на своём виске. Из всего, что он сделал для неё и с ней, это было самым важным.       Он на самом деле простил её.